Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 36)
— Не принести ли, — сказал он и посмотрел на двери соседней комнаты… — подсвечник.
Его голос мне показался вдруг каким-то очень знакомым, но я мог и ошибиться.
Мать позвала Руженку.
— Принесите, пожалуйста, подсвечник, — сказала она.
Руженка моментально принесла подсвечник, тот старый русский подсвечник, который мы, как правило зажигаем под бабушкиным портретом в день ее рождения, и поставила его на стол. Мужчина поглядел на подсвечник, забарабанил пальцами о стол какой-то марш, и Руженка ушла.
— У нее действительно расстроены нервы, — сказал дядя и стряхнул пепел в пепельницу, — говорит, что Гитлер умрет… — Потом он посмотрел в сторону окна, будто опять хотел выяснить, как обстоят дела с грозой и дождем, но выяснить ничего не смог, потому что на улице уже было темно. Потом он посмотрел на подсвечник и сказал: — Прекрасный подсвечник остался от бабушки. Как, собственно, он достался старой пани?
— Это подарок одной русской княгини, — ответила мать. — Кажется, Васильчиковой. Теперь она живет в эмиграции.
— Зажгите свечу, — сказал мужчина, и я в эту мину, ту обратил внимание, что у него довольно холодный голос. Но, конечно, я ошибался, это определенно был знакомый отца, который пришел с дядей и ждал отца. Поразило меня только, как он хорошо у нас ориентируется. И тут же я удивился, что он знает о нашем подсвечнике.
— Зажгите эту, — повторил он, — хватит одной свечи. Средней.
Мать встала, подошла к буфету под зеркалом, чтобы принести спички, видимо, она не заметила, что на столе лежит дядюшкина зажигалка. Но дядя ее опередил, быстро взял зажигалку и зажег свечу. Одну свечу. Среднюю.
— Теперь ты будешь видеть немного лучше, — сказал дядюшка, обращаясь ко мне, а я наклонился над газетой, которая была развернута и лежала на стуле. Я посмотрел вблизи на помещенную в газете фотографию.
На фотографии у него были черные гладкие волосы, начесанные наискось через лоб к одному глазу. Усики под носом были такие же черные, как и волосы, а от глаз у него шли какие-то лучики, как будто он излучал свет. Так что он действительно напоминал Чаплина, который как раз играет в фильме, идущем в «Париже» за углом, достаточно симпатичного мне. И улыбался так же, как он. На фотографии он подавал руку кому-то, кого, видимо, любил. Я поднял голову и посмотрел по направлению к столу, дядя курил сигарету и задумчиво смотрел на подсвечник, мать смотрела на ободок серебряного подноса, который напоминал ошейник огромного пса, четвероногого друга, она не обращала на меня внимания, но мужчина, куривший сигарету, пил и одновременно поглядывал на меня. Я слегка задрожал. Почему он на меня так смотрит, промелькнуло у меня в голове, что это значит? Чужой незнакомый человек в нашем доме, ждущий отца, почему он так смотрит на меня и не произносит ни слова?
Вдруг мне стало еще хуже, я чуть не поднялся и не ушел, хотя бы в переднюю. Но потом я опять наклонил голову и продолжал глядеть на фотографию в газете. На этой фотографии взгляд был гораздо дружелюбнее, это было ясно. Неожиданно я вспомнил, что слышал, будто он любит молодежь — мальчиков и девочек, — на каникулы посылает их в замки обыкновенных рыцарей, где они играют в разные игры с приключениями, а когда наступает вечер, они зажигают костры, играют на дудках и барабанах и, пронеслось у меня в голове, непременно идут по следу и бросают лассо… Господи боже, я вдруг вспомнил, что слышал в передней, — отец хочет меня отослать, отправить на каникулы к скаутам. Чудесно, ведь там меня могли научить ходить по следу и бросать лассо, золотая западня… Я чуть не фыркнул. Я посмотрел на мужчину — он как раз отвернулся от меня и подносил ко рту рюмку с прозрачной белой жидкостью, сверкающий бриллиант, солнце… Минуту я молча наблюдал, как он пьет… а потом, как отбивает перстнем такт по столу, тихо напевает какую-то песенку, при этом незаметно покачивает головой с длинными волосами и легко притоптывает ногой, потом я скользнул взглядом к стулу, на котором он сидел, и увидел, что со стула свисает фалда фрака, а на стуле, стоящем слева, лежит букет красных роз… И сразу же мне пришла в голову невероятная мысль, что это какой-то дирижер, который сам себе подарил букет…
— У нее расстроены нервы, — снова вдруг повторил дядя, — но Гини должен приехать немедленно. Нельзя терять ни минуты. Пусть она сходит на почту. — Он посмотрел в сторону окна, вынул из кармана записную книжку, вырвал из нее листок и написал несколько строк.— Это телеграмма, — сказал он и подал ее матери, — надеюсь, он поймет…
— Боюсь, у него нет визы на въезд, — сказала мать, читая телеграмму. — Завтра воскресенье и в посольстве никого не будет. Он может приехать в лучшем случае во вторник утром.
— Это все равно, — сказал дядя. — Значит, приедет во вторник утром.
И мать позвала Руженку.
— Пожалуйста, отнесите это немедленно на главный почтамт, — сказала она тихо. — Это телеграмма Гини…
Руженка схватила листок и выбежала.
— Возьмите такси,— крикнул ей в переднюю дядя, — это далеко и может пойти дождь!..
В это время часы в передней пробили семь, значит было без десяти.
— Уже должны быть известия, — сказала мать, — а муж еще не приехал.
— Еще не приехал, — повторил дядя, — но будет здесь сию минуту. Может, он уже возле дома. Включим радио…
Я должен был встать и отойти от своего стула, где лежала газета, и покинуть столовую. Хоть на минуту выйти и подышать другим воздухом. Хоть на секунду в кухню, к Руженке, этот гость чем дальше, тем больше меня беспокоил. Понемногу я начинал его бояться…
— Я должна взять зонтик, — сказала Руженка, она как раз надевала перед зеркалом шляпу. — Пока дождь не идет… а если… Коцоуркова могла и ошибиться. Господи,— вздохнула она, — какой только человек выдумал эту весеннюю погоду…
— Кто этот человек? — вздохнул я. — Охотнее всего я бы удрал отсюда.
Руженка махнула рукой и сказала, что этого никто не знает.
— Может, это дьявол, — сказала она, — потому что господь бог должен был бы послать людям весной немного солнца и ясного неба. А все кругом затянуло, будто вот-вот настанет судный день. Не забыть бы, когда вернусь, вымыть вон ту глиняную кружку… — она показала на стол, — а после воскресенья купить козлятины, как пани Гронова. Из этого их подвала никто не блеет. — Руженка посмотрела в зеркало. — Живого козла там, конечно, нет. Если бы он его зарезал, я должна была бы услышать. Он все же не сумел бы так сразу и тихо, чтобы даже не заблеял. Тогда у него должна была быть по крайней мере еще и коза.
— А у нас тут будет Гини, — сказал я.
Когда я, с трудом пересилив себя, вернулся в столовую, матери за столом уже не было, она сидела в кресле, ближе к буфету и пила кофе, который, должно быть, совсем остыл. Дядя стоял, опершись о буфет, и курил сигару, линией рук и слегка согнутой ноги он отдаленно напоминал графа Штернберга, только вместо цветка держал сигару, а костлявый мужчина во фраке и с длинными волосами стоял у окна, букет красных роз он держал за спиной и без всякого выражения смотрел на дядю и на мать. Действительно, и этими волосами и фраком он напоминал дирижера, который собирается поднять палочку, но еще пережидает минуту. По радио тихо играли Бетховена, я тут же узнал эту музыку.
Где-то вдали гудели органы и вызванивали колокола, кругом горело бесчисленное количество свечей — желтых, сверкающих, мерцающих, словно так же, как и наша люстра в столовой и свеча в подсвечнике на столе, но потому, что тех было много, вокруг разливалось море света. А дедушка стоит посередине в голубом мундире с золотом и пурпуром на воротнике, одна его рука поднята и дрожит у околыша фуражки, а на лице умиротворенная, извиняющая улыбка… И меня охватила страшная тоска. Тоска и страх. Страх перед чем-то, что невозможно описать. Что присутствовало в нашей столовой с первой минуты, когда мы туда вошли. Теперь это нечто получило резкую окраску, приобрело какую-то загадочную силу, которая стояла тут же, между нами… Неожиданно я заметил, что все еще жую эту Брахтлову резинку, и, вспомнив о Брахтле, о Минеке, о Буке, о Катце, мне захотелось вырваться отсюда, бежать, бежать в парк, к памятнику, где, конечно, никого из них уже не было. А небо страшно заволокло, каждую минуту могла разразиться гроза, пойти дождь, в парке, должно быть, стояла темнота, было пусто и безлюдно, захотелось кричать, чтобы кто-нибудь из них пришел сюда и остался здесь со мной — Брахтл, Минек, Бука, Катц или даже Грунд, но телефон не работал, и я чувствовал, что долго не выдержу, не выдержу… Я украдкой посмотрел на двери соседней комнаты… Никто этого не заметил. Дядюшка стоял у буфета, задумчивый, со склоненной головой, мужчина стоял у окна и глядел на нас без всякого выражения, как дирижер, который ждет; из-под фалд его фрака торчали розы… А мать сказала, чтобы я подошел к ее креслу. Когда я подошел, она слегка обняла меня, и ее рука дрожала, почти так же, как все мое тело. По радио играли Бетховена…
И тут вдруг часы в передней, которые у нас идут на десять минут вперед, пробили восемь, восемь темных тонов, значит, было