Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 31)

Я кусал пододеяльник, чем дальше, тем мягче и мокрее он становился, а потом от всего того, что я в себе едва ощущал, я отделался. Ничего не имело смысла, но все же какой-то смысл это начинало приобретать. Вдруг какой-то смысл это все же начинало приобретать и означать что-то ощутимое, вроде того, как на потолке двигаются тени, а потом из них рождается картина. Ожидание табеля, все мои обещания, драка с Фюрстом, дорога из школы, какое-то известие об изменении в правительстве и армии — и все это за пкакую-то половину дня… Последнее известие было смешным, но приобретало какой-то смысл. Вдруг я пришел в себя. Вдруг я опомнился. Вдруг во мне что-то шевельнулось. Я сбросил одеяло и улыбнулся. Я так спокойно улыбнулся, что сам испугался этого спокойствия. Но это было лишь мгновение, будто кто-то пальцем провел по струне. Изменения в правительстве и в армии, зазвучало во мне, в правительстве и в армии… такие изменения не могли случиться нигде на свете, только у нас. К таким изменениям у нас уже привыкли. Я встал с постели, с минуту постоял возле нее, постоял в своей новой светлой пижаме с бледными розовыми полосками и посмотрел на свои босые ноги, утопающие в ковре. Потом я взял эти его прекрасные апельсины, которые лежали на столе, подошел к окну, открыл окно и выбросил апельсины на улицу, как ненужный глупый мусор. Мусор, который мог бы привлечь только глупую, прибитую, ободранную муху или какого-нибудь Смоличка-малыша. Апельсины шлепнулись и раскатились по тротуару, по которому никто не шел, никого не было и на другой стороне возле лавки Коцоурковой, не было внизу никого, кто бы поддал по ним ногой и подкинул бы их до крыши, до антенн на противоположных домах, было тихо, только одно окно в нашем доме открылось, я услышал и усмехнулся… Вновь и вновь усмехался я до самого утра, пока не заснул, когда темнота за окнами стала сереть, а часы в передней, которые идут на десять минут вперед, пробили шесть — через час мне нужно было вставать и идти в школу. Розовые полоски на пижаме у воротника покраснели, пододеяльник тоже был красный, теперь я понял, что он пахнул розами, с краю он был разорван — я бил его ногами, и на губах и подбородке у меня засохла кровь… Руженка, наверное, все еще кричала в кухне, что выскочит из окна, а мать, наверное, все еще ходила по своей комнате или по столовой, останавливаясь у зеркала, возле графина с водой, похожего на пузатый хрустальный шар, и смотрела в зеркало на свое утомленное, неподвижное, замкнутое лицо… Но мне было хорошо. Мне было совсем хорошо, когда я засыпал, хотя у меня на губах и на подбородке была засохшая кровь, мне вскоре нужно было вставать, но было мне хорошо, хотя я подумал даже о том, что скажу на следующий день Брахтлу и Минеку, было мне хорошо, когда я думал о Катце, Буке, Броновском, обо всем, что вчера случилось, и о Фюрсте, которого я в ближайшие дни страшно изобью, и еще о многом другом, и казалось мне, будто я пасу красных лошадей.

Дома было все решено.

13

На мне были темные длинные брюки и белая рубашка, а еще я должен был надеть галстук и новые черные лаковые ботинки — такие же, как в прошлом году, когда мы ездили к дедушке, только на номер больше. Времени на одевание у меня было достаточно. Часы в передней пробили три, значит, было без десяти, я начал собираться слишком рано. Я хотел сесть на минутку в кресло так, чтобы не сидеть к ней спиной, и опять попробовать все ей выложить, выговориться, поделиться, чтобы она мне сказала пару добрых человеческих слов. На этот раз здесь не было полумрака, было без десяти три — солнечный полдень, и в рюмке на круглом столике не было остатков ликера, рюмка была совсем пуста, но рядом с ней стоял большая начатая бутылка. Бутылка прозрачной белой жидкости. Кусочка лимона, который должен был лежать на подносе за ней, не было видно.

— Значит, — сказала она на венском диалекте… опять она первая начала говорить, — а я в душе спрашивал себя, не рухнут ли мои надежды, — так, значит, ты наконец в школе. В той гимназии у Штернбергского парка с гербом бедного Льва-царя, ты получил, что хотел.

На диване что-то заскрипело. Ну, конечно, этого надо было ждать — медведь вскочил в первую же минуту и навострил уши. Как я заметил, слушала и танцовщица в стеклянной горке. А потом я вынужден был улыбнуться, хотя мне было не до смеха, бабушка сказала:

— О том, как ему нравится в школе, пора бы ему сказать, ведь он ходит туда уже целый месяц.

— Это ошибка, — улыбнулся я, — я хожу не месяц, а почти три четверти года. Ну да… — подтвердил я, когда она покачала головой и в ухе у нее в первый раз заколебался бриллиант, — хожу туда с сентября, а сейчас конец февраля. Школой я доволен.

Бабушка делала вид, что пропустила мои слова мимо ушей, наверное, потому, чтобы выяснить, какой год теперь пишется. Она все еще хотела это знать, только я никак не мог понять зачем. Но у меня было чувство, что за этим скрывается нечто выходящее за пределы здравого человеческого разума.

— В школу должен ходить каждый, — сказала она, — об этом есть закон со времен Марии-Терезии, и от этого никто не может уклониться. Только некоторые школы похожи на тюрьму, несомненно. — И в этот момент в комнате в первый раз раздалось бренчанье. — Как у него идет ученье? — И она перестала бренчать цепью.

— Идет, — кивнул я, — только по арифметике мне нужно подтянуться, научиться делить с остатком.

— Это нетрудно, — ответила она, — этому учили детей в школах еще при Марии-Терезии и научили. Почему бы не научиться тебе в году… году… Ты что-то сказал? — Она быстро подняла глаза, но я ничего не говорил, и она их опять опустила… и спросила, есть ли у меня товарищи.

— Есть, — кивнул я и в этот момент впервые посмотрел на бутылку с прозрачной белой жидкостью и на пустую рюмку, стоящую рядом с ней. Я чувствовал, что наступил подходящий момент, чтобы все ей рассказать, чтобы она мне тоже что-то сказала. Я затаил дыхание, и у меня чуть-чуть заколотилось сердце. — Есть у меня товарищи, — повторил я взволнованно и поглядел на бутылку и рюмку. — Например, Брахтл, с которым сижу на одной парте, и он особенно в последние дни очень хорошо ко мне относится. Потом я дружу с Минеком, который сидит впереди меня, с Броновским, с Букой, а еще с Мойшей Катцем. Все они из самых лучших семей… — Я улыбнулся. — Отец Брахтла — полковник, через год-два он должен стать военным атташе, или как это называется? Поедет в Турцию; отцы Минека и Броновского профессора в университете, а родители Катца — владельцы хозяйственного магазина. Бука беднее, это правда, его отец…

— Бедность не порок, — прервала она меня, — в этом его нельзя упрекать. Важно, чтобы его не испортили… — Она хотела продолжать, но теперь перебил ее я. Чтобы не упустить подходящий момент и высказать все, чтобы и она могла сказать мне несколько слов.

— Все они хорошие мальчики, и я их люблю. Но я не могу быть с ними откровенным до конца. Даже с Брахтлом, Минеком и Катцем. Даже с Брахтлом и Катцем, — подчеркнул я и потом, повернувшись в кресле, вдруг на какую-то долю минуты замолчал. И в этот краткий миг, когда я на какую-то долю минуты замолчал, пока в комнате вновь не прозвучало слово, в памяти моей промелькнуло то, что я видел и слышал, — вчера или позавчера, а может, и третьего дня, когда к нам пришла с лимонами Коцоуркова и в кухне стала рассказывать Руженке о предсказательнице. Что она, собственно, говорила Руженке об этой предсказательнице? Что это было? Но было так интересно, так захватывающе, что я стоял как зачарованный.

— Знаете, — говорила Коцоуркова у нас в кухне Руженке в тот день, когда пришла с лимонами и немножко выпила того, что ей подали на стол. — Было это так…

И Коцоуркова объяснила сначала, что на углу одной необыкновенной улицы в этом нашем благословенном rороде стоит старый желтый дом с угольным камнем, и на этом доме висит табличка, извещающая, что тут живет известная всему миру предсказательница. Ее имя такое необыкновенное, что его нельзя даже прочитать, не то что выговорить. Написано также, что она предсказывает по картам, по руке, на хрустале и по многим другим вещам и что через месяц она уезжает. Уезжает в Париж безвозвратно и навсегда. Но так она уезжает уже добрых тридцать лет, а все еще живет здесь; табличка облупилась и заржавела от ветра и дождя и похожа на странный предмет из какого-то невероятного музея. За желтым домом стоят обветшалые постройки, а за ними — совсем старый жуткий дом. Через него надо пройти на темный дворик с запыленной урной, вымощенный неровными камнями. И там, в чулане первого этажа, живет та, которая колдует.

— О ней знают весь дом и весь квартал, — говорила Коцоуркова Руженке, — но лучше всех о ней знаю я, Коцоуркова. Между прочим, я у нее была. В квартиру к ней, представьте себе, просто так не войдешь. Насколько я знаю, к ней может входить только домовладелица и то два-три раза в день, но чтобы она задержалась — куда там! Сейчас же выходит. А как только выйдет… — И Коцоуркова рассказала, что, как только домовладелица выйдет, сбегаются все женщины из этого дома и со всего квартала — они ждут этого момента, спрятавшись кто во дворе, кто за урной, кто в подворотне. Домовладелица подходит к ним, разводит руками и начинает говорить. — Но домовладелица, — продолжала Коцоуркова, — охотно присочиняет, чтобы возвеличить гадалку. Всему, что она болтает, верить нельзя. Люди рады сделать из мухи слона. — И Коцоуркова рассказала, что домовладелица утверждает, будто волос под платком у гадалки вовсе нет и глаза не ее, а от какого-то неизвестного ворона, ногти на руках, мол, совсем не ногти, а когти какого-то ящера, который, говорят, вымер, а большая черная шаль, в которую она кутается, обшита не тесьмой, как кажется на первый взгляд, а щупальцами волосатых привидений, а зонтик, что висит у нее на руке, совсем не зонтик, а сложенные крылья, а громадная черная юбка, в которой она ходит, сделана из перепонок. Женщины верят домовладелице, хотя и понимают, что вранья здесь больше половины… — В логове, где она колдует, а я там была, — рассказывала Коцоуркова, — одно окно выходит во двор, а другое — в какую-то щель. Чтобы в логово нельзя было заглянуть, она завешивает то окно, что выходит во двор, газетами, известно, что газета лучше всяких занавесок, которые просвечивают, а ей это, видимо, не нравится. В логове пахнет какими-то пряностями, травами, как в аптеке… — И стала рассказывать, как пахнет там маком или алоэ, корицей, перцем или имбирем, иногда и полынью, но это бывает редко. На столе всякий мусор и стопка книг. Книги эти очень старые и потрепанные, и написаны они кровью. Кровью белого голубя. — Представьте себе, одна такая книга была как раз раскрыта. Когда я вошла, — зашептала Коцоуркова, — я тут же в нее заглянула, чтобы узнать, что в ней, — у меня-то голова на плечах! Ну и страшно же это было… — И она рассказала, что на одной стороне увидела разные непонятные знаки и такие имена, как Люцифер, Уриэль, Мефистофель, Анаэль, значит, имена дьявола, а на другой — разные латинские и древнееврейские заклинания, которые невозможно прочитать. — В углу комнаты — очаг, у очага — железный треножник, это очень важно, возле него — шкаф, а на шкафу, на деревянной подставке, — кошка. Большая черная кошка с зелеными глазами. Подумайте только! Не дай мне бог соврать, — произнесла она скороговоркой, — но эта кошка живая. — И потом Коцоуркова рассказала, что эту кошку можно утром и вечером увидеть во дворе, а иногда и днем. Она прыгает на урну и смотрит оттуда, следит. А колдунья? — Представьте себе, как она работает, — продолжала Коцоуркова и выпила глоточек того, что ей поставили на стол. — Нормальный человек этого не поймет, чтобы там ни говорили. Вечером она хватает мел, само собой свяченый, и рисует вокруг себя на полу круг. В этом кругу пишет… — И Коцоуркова объяснила, что в этом кругу она пишет имена королей воздуха и ангелов стран света, которые в этот день властвуют, например Сабатотес-король, Тамаэл, Бабиэл, Сатанапл, Пенат, потом бросает на треножник мак, корицу, перец, иногда полынь и ждет. Когда логово наполнится дымом и кошка на шкафу начнет крутиться, колдунья влезает в круг, хватает палку с железным концом, повторяю, палку с железным концом, это важно, и начинает заклинать. Для этого у нее и книги. Только она не читает в них заклинания, это известно, за столько лет она знает все наизусть. — И потом Коцоуркова рассказала, что колдунья повторяет заклинания до тех пор, пока не становится одержимой, это ей нужно для того, чтобы явился дух, чтобы начать с ним разговаривать. Когда же дух приходит, она вся загорается и начинает свою речь. После того как дух уйдет, она осмотрит пол, на котором полно грязи и следов мела, и берет в руку метлу. Только не воображайте, что она берет метлу, чтобы подмести, — сказала быстро Коцоуркова. — Пусть это вам и в голову не приходит. Вы бы ужасно ошиблись! — И объяснила, что она видела, как однажды во дворе колдунья села на что-то верхом и в одно мгновение взлетела выше крыши и исчезла за трубой где-то в ночном небе. Но это все еще пустяки, главное впереди. — Можете себе представить, — сказала Коцоуркова, — она мне предсказала будущее.