Ладислав Фукс – Вариации для темной струны (страница 28)

В классе мертвая тишина, от нашей парты пахнет апельсинами. Брахтл принес три апельсина и перед звонком дал их Минеку, Буке и мне, а потом смотрел, как мы их едим. Не знаю, почему он всем роздал, а себе не оставил. Я предложил ему кусочек — он взял, то же самое сделали Минек и Бука… Так вот от нашей парты пахло апельсинами, а в классе мертвая тишина. Некоторые, как, например, Царда, Дател и Коня, боялись. Копейтко в своей полосатой куртке с короткими рукавами трясся так, что это было видно, другие были спокойней или притворялись. Некоторые на самом деле были спокойны, как Тиефтрунк на последней парте, Бука и Вильда Брахтл. Брахтл вынул из кармана черно-белую обезьянку из стекла, которую я ему подарил, и поставил ее на парту посредине между своей и моей половиной, чтобы она нас хранила. Она поглядывала на нас весело и лукаво, и только сейчас я заметил, что она немного косит. Мы смотрим на пана учителя, стоящего за кафедрой, у него зеленый галстук и очки, которые он то снимает, то надевает, над ним висят портреты двух президентов и тяжелый темный крест. Учитель каждому говорит два-три приветливых слова, а потом вызывает, чтобы тот взял табель, это похоже на приглашение к престолу господа бога. Арнштейну он сказал, что ему следовало бы исправиться по географии и естествознанию. Бернарда похвалил. Брахтла тоже, ему нужно немножко нажать на историю. Когда Брахтл вернулся с табелем к парте, он пожал мне руку и взял у меня кусочек апельсиновой кожуры, которую стал жевать. Если бы я был на твоем месте, подумал я, я мог быть спокоен, все было бы в порядке. Он пододвинул поближе ко мне обезьянку и сказал, чтобы я не боялся. У Броновского очень хорошие отметки. Когда он возвращался на свою парту, улыбнулся мне и кивнул головой. Если бы я был на твоем месте, подумал я опять, то был бы уверен, что еду. Пока что я не уверен… Бука немного исправился по математике, но у него достаточно троек, его это не слишком тревожит. Когда он вернулся на свою парту, то зашептал мне — он думал, что табель будет хуже.

— Ваша обезьянка косая, — сказал он нам через плечо. — Дай-ка мне тоже кусочек кожуры, я свою уже выбросил.

Хуже дела обстояли у Царды. Но он может еще исправиться до конца года. Словом, каждый из нас мог исправиться. Ченек и Доубек тоже. Пан учитель им сказал, чтобы они не шептались на уроках, а то он их рассадит… Потом подошла очередь Цисаржа, Датела, Даубнера, Догальтского… Догальтский, который часто ездит в Вену и знает ее, наверное, так же хорошо, как я… тут уж я совсем забеспокоился. Что говорил пан учитель Досталу, я уже не слышал. Произнесли мое имя…

Сердце у меня стучало, как колокол, и меня охватила тоска. Как первый раз, когда я пришел в класс. Но тогда я был растерян и чувствовал, что меня кто-то преследовал всю дорогу, сейчас я просто боялся, что отец меня не возьмет в Вену. Брахтл коснулся моей руки, которой я держался за парту, несколько раз ее погладил чем-то твердым и холодным — стеклянной обезьянкой… потом снова зашептал, чтобы я не боялся.

— Поедешь, не бойся… — зашептал он, и я подумал, что если бы по какому-нибудь предмету я и не очень-то, все равно я могу ехать, ведь из-за одного предмета… А получилось все хорошо.

Пан учитель сказал, чтобы я научился делить с остатком, и позвал меня к кафедре. Вена была спасена.

Вернувшись к парте, я положил в рот кусок апельсиновой кожуры. Она мне не понравилась — была горькая, но это уже не имело значения. Пришла очередь Фюрста, который иногда ездит в Вену, потому что, говорят, у него там родственники, его парта через проход рядом с нашей. Сегодня он был отутюженный и накрахмаленный больше, чем обычно, вырядился, будто бог знает какой праздник, шел к кафедре словно павлин, хотя оснований к этому не было никаких, табель у него был плохой, некоторые вслух над ним подшучивали. Грунд, лучший ученик в классе, пошел к кафедре так же спокойно и уверенно, как и отвечает на уроках, когда его вызывают. Когда он возвращался к парте, кивнул мне и улыбнулся. Он охотно со мной подружился бы, хотя я его не очень люблю. Вызвали Гласного, Хадиму, потом Катца. У последнего были одни пятерки, даже по географии и естествознанию. Когда он шел обратно на заднюю парту возле печки, он посмотрел на меня ясными темными глазами и улыбнулся, Мойша — поэт. У Кони дела были плохи, особенно по географии и естествознанию, он возвращался на свое место довольно испуганный, но он мог еще исправиться. Исправиться может каждый. Потом настала очередь Коломаза и Копейтки, у них дела были не так плохи, как они думали. Когда Копейтко возвращался на место в своей куртке с короткими рукавами, он подпрыгивал, про остальных я уже не слушал, только про Линднера, провалившегося по всем предметам, по которым только можно, а потом я опомнился, когда вызвали Иржи Минека, — у него все отлично. Когда он вернулся на место, Брахтл положил ему руку на голову и дал кусок апельсиновой кожуры. От нашей парты пахло апельсинами, как в райском саду, и я радовался. Радовался за Брахтла, Минека, Бродовского, Катца и Буку, которые думали, что табель будет хуже, а главное, радовался из-за Вены, куда поеду с отцом на пасху ночью на машине. Это зависело от табеля.

На большой перемене мы побежали во двор, куда иногда бегаем, когда нам надоедает ходить по коридору, земля была прихвачена морозцем, но снега, который падал во вторник, уже не было — школьный сторож его сгреб.

Мы собрались в уголке возле гимнастического зала и стали болтать.

— Пришли мне письмо с австрийской маркой,— сказал Брахтл и чуть-чуть загнул мне руки за спину.

Обязательно пришлю, думал я, и не только письмо. У меня будут деньги, я скажу маме и чего-нибудь привезу. Что-нибудь особенное, думал я, что имеет смысл. Привезу и Минеку, и Броновскому, и Буке, и Катцу, а Катцу еще и открытку с памятником какого-нибудь поэта — в Вене памятники на каждом шагу; может, привезу что-нибудь и для Гласного. Они все были здесь, в углу возле гимнастического зала на твердой, подмерзшей земле, и тут я заметил Фюрста, который иногда ездит в Вену, потому что там у него родственники; сегодня он был выутюженный и накрахмаленный больше, чем всегда. Он здесь просто стоял и, как всегда, не толкался, да и как он мог толкаться весь зашнурованный, в своем костюме и воротничке, он просто стоял, прислушивался и задирал нос.

«Подожди, ты, надутая обезьяна», — решил я и, вырвав свою руку у Брахтла, нарочно спросил Фюрста, знает ли он венские улицы.

— Знаю, — ответил он гордо, — как пражские…

Некоторые мальчишки засмеялись.

И тут мне пришло в голову спросить его, знает ли он Водную улицу.

— Ну, ты, конечно, знаешь Водную улицу! — воскликнул я.

— Водную улицу? — завертел он своим задранным носом и сделал вид, будто вспоминает. — Эту не знаю. Это какая-нибудь захудалая улочка, где-нибудь за городом, где бродят куры и кролики. Я на такие улицы не хожу, — сказал он, — я хожу только по большим улицам в центре…

Раздался смех, смеялись над его ответом. Хвойка замычал:

— Он ходит только в центре…

А Бука его толкнул и сказал какую-то грубость. Я почувствовал, как сжались мои кулаки. Какая-то захудалая улочка за городом, где бродят куры и кролики, туда, видите ли, он не ходит… Но Фюрст вдруг как-то съежился, вроде бы испугался. Он неуверенно осмотрел всех, кто был здесь, кто глядел на него и смеялся, и посмотрел на Догальтского, который стоял в стороне.

— Водная улица — никакая не улочка, — сказал я и держа руку в кармане, подошел к нему, — и она не за городом и никакие куры и кролики по ней не бродят. Это большая улица в центре города, и живут там Курт, Индржих, Карл и Тони. Водная улица — одна из самых больших улиц в Вене, и если ты ее не знаешь, то, значит, ты ничего не знаешь. И может быть, ты, — сказал я, глядя на его выутюженный костюм, накрахмаленный воротничок и немного испуганное лицо, — может быть, ты, кролик, никогда не был в Вене…

Кругом снова раздался смех, и Фюрст совсем растерялся. Он не находил, что ответить. Он, конечно, злился, но проявить свою злобу ему мешал какой-то загадочный страх. Он только повернулся к Догальтскому, который стоял в стороне и улыбался.

— Никогда ты, кролик, не был в Вене, — поддержал меня Бука, — не задавайся!

— Конечно, не был, — подтвердил Грунд, но мне показалось, что он это сказал, чтобы угодить мне.

— А может, Фюрст, — вмешался Хвойка, — ты был там, когда… — И он постучал себя по лбу.

— Ты — обезьяна из зоопарка… — сказал Фюрст, и это единственное, что он осмелился сказать. Все засмеялись, в том числе и Хвойка, у которого дядюшка работает в зоопарке.

— Не хочешь ли получить по уху, — вдруг сказал я. На меня что-то нашло. — Ты никогда не был в Вене, иначе бы ты знал Водную улицу. Если ты будешь еще воображать, то я тебя изобью!

Этого никто не ожидал, а Фюрст дернулся.

Он сделал шаг назад и врезался в Буку.

— Ты что меня толкаешь, суслик! — крикнул Бука и толкнул его от себя. Фюрст упал на меня. Я его отбросил назад к Буке, а Бука опять ко мне, потом я его еще раз толкнул с силой, Бука отскочил, и Фюрст плюхнулся на землю.

Это было ужасно.

Фюрст был бледен от злости и страха. Он не выносил, чтобы прикасались к его выутюженному костюму, не говоря уже о том, чтобы его валили на землю. Он поднялся с черной подмерзшей земли, стоял как леший и отряхивался.