Лада Зорина – Измена. Я (не) смогу без тебя (страница 43)

И он оставил меня в столовой одну, ошарашенную и растерянную.

Тогда я, конечно, не могла ещё знать, что и мы с сыном задержимся здесь ненадолго. Что и нас ждёт отъезд и целая череда событий, которые я была не в силах предвидеть.

Глава 57

Рано утром Марат уехал.

Не стал будить ни меня, ни сына.

И, мне кажется, я ощутила его отъезд каким-то шестым чувством, едва открыла глаза.

Сев в постели и смахнув с лица спутанные волосы, я пыталась понять, что именно чувствую.

Я чувствовала пустоту.

Неправильность происходящего. И жуткую досаду от того, что мы так и не сподобились договориться до чего-то конкретного, ощутимого, окончательного. Чего-то, что дарило бы нам хотя бы иллюзию завершённости.

Слова были сказаны, это верно.

Но что за ними стояло?

Я вылезла из постели, закуталась в халат и осторожно прокралась по коридору мимо комнаты сына в гостевую спальню.

Комната оказалась пуста. Как под линеечку застеленная постель, раскрытые шторы… Будто в ней и не оставался никто.

В середине груди защемило.

Против всякой логики и всего, сказанного вчера, я ожидала, что муж запротестует. Что утром спустится в столовую и заявит, что вчера поспешил. Что он действительно чувствует то, что сказал. Я — его. Он оступился и совершил, может быть, непоправимую ошибку, но не бросит бороться.

Я отогнала от себя малодушные мысли.

Марат поступил как человек, верный данному слову. Сказал, что уедет. Так и поступил.

Да, это было совсем не в его манере, но по крайней мере он не пугал меня своей непредсказуемостью и крутым нравом, от которого зачастую и страдали все наши попытки поговорить по душам.

Я заглянула в столовую и только там наконец увидела свидетельство того, что он действительно здесь был. Кружка недопитого и давным-давно остывшего кофе, а рядом…

Я подошла к столу и нахмурилась. Рядом с кружкой лежала записка. Да не записка, а целое прощальное письмо…

У Марата был красивый, крупный и ровный почерк.

Но я уже и успела забыть, как выглядело написанное им от руки.

И с каких это пор в нём такая любовь к переписке?

Как странно и непривычно…

«Доброе утро. Я уезжаю, как и обещал.

Если за это время что-то и понял, так это то, что слишком настырно пытался тебя удержать. И чем сильнее держал, тем яростнее ты пыталась вырываться из моей хватки.

Теперь ты всё для себя решаешь сама, не так ли? Я тебе не указ.

Без претензий. Я знаю, я это заслужил.

А ты заслужила знать правду. Например, о своём новом друге.

На почте тебя ждёт досье на Краснозёмова.

Да, я его проверил. Можешь совершенно спокойно негодовать и злиться на то, что я снова пытаюсь тебя контролировать. Теперь уже всё равно.

Предупреждён, значит, вооружён.

В этом плане я твой должник.

Никто ведь не мог тебя предупредить, с кем ты связываешься, когда ты замуж за меня выходила.

Так вот если ты всё для себя решила, в следующий раз, прошу, не ошибись.

М.»

Несколько долгих минут я продолжала смотреть на эти ровные молчаливые строчки и очнулась только тогда, когда прямо в центр этих стройных рядов шлёпнулись две здоровенные, тяжёлые капли.

Слёзы моментально въелись в бумагу, безобразно размывая чёткие линии.

Всхлипнув, я отложила записку на стол и отёрла мокрые щёки.

Боль в середине груди нарастала, и я никак не могла приказать себе отключить свои чувства, перестать страдать по тому, что уже прожито.

— Лучше бы ты мне записку с объяснением своей измены оставил, — пробормотала я в тишину.

О самом важном он по-прежнему молчал так упрямо, будто чего-то боялся. Хотя мне сложно было представить, чтобы Марата одолевал искренний страх.

Муж действительно верил в то, что я могла всерьёз рассматривать Краснозёмова… Го-о-о-осподи…

— Мам?..

Я дёрнулась от неожиданности и снова провела ладонями по щекам.

Сашка в пижаме стоял на пороге столовой и тёр глаза. Слава богу, он не заметил моего состояния.

— А где папа?

— Он… кхм… он уехал, Саш. Извини, не захотел тебя будить. Он очень рано уехал.

Сашка обвёл столовую разочарованным взглядом.

— А я думал, мы домой вместе поедем…

Я схватилась за бумагу дрогнувшими пальцами и сложила записку вдвое, потом вчетверо.

— Мы с ним этого не обсуждали. Но, видишь, так вышло. У него сейчас… у него на работе дел полно.

— Но мы же тоже скоро уедем?

От этого предположения я на мгновение замерла, пытаясь припомнить, упоминала ли при нём хоть что-нибудь о наших сроках пребывания здесь.

— А ты уже наотдыхался?

Сын приподнял одно плечо и потёр щёку:

— Ну… без папы тут будет как-то грустно. Может, мы ещё совсем немножечко тут поживём и к нему поедем?

Я вцепилась в записку так, словно она была спасательным кругом и, заставив себя улыбнуться, кивнула.

— Конечно. Конечно, если ты заскучал, то вернёмся.

Чтобы будущее нам ни готовило и как бы ни завершилась наша с Маратом история, сейчас я понимала отчётливо как никогда — нам придётся вдвоём, сообща придумать, как объявить о своём решении сыну.

«О твоём решении , — проснулся голос в моей голове. — О том решении, которое кажется верным только тебе. Твой муж на него не соглашался».

Но я постаралась не поддаваться соблазну вступать в конфликт с самою собой. Сейчас не время для внутренних противоречий.

Тем более что написанное в записке продолжало жечь мои мысли.

И вопреки представлению мужа я в кои-то веки не злилась на его самоуправство. Я не упрекнула бы его за то, что он решил собрать информацию на Краснозёмова.

Более того, импровизированное досье, я чувствовала это, поможет мне окончательно разобраться в неоднозначной ситуации с нашим соседом.