Лада Земниэкс – Москва кричит (страница 9)
Поняла, что задремала, только когда ее разбудил звук. Звук шагов. Столь оглушительный в этом немом месте. Она резко поднялась и наткнулась на серые, почти прозрачные, почти серебристые глаза. Это была девушка. Самая настоящая живая девушка. Такая неподходящая этому месту. Светлая, яркая, искрящаяся, розовощекая, но главное – она не отводит взгляда и, похоже, совсем не напугана.
– Что тут произошло? – только и успела сказать гостья прежде, чем исчезла.
Просто исчезла. Исчезла! Ника вскочила и приблизилась к тому месту, где только что стояло возможное спасение. Это вновь произошло. Снова она упустила того, с кем могла бы поговорить. В голове все еще гремел звонкий голос, а по коже мурашками бегал взгляд серебристых глаз. Но ее больше нет. Опять ничего нет. Ника рухнула обратно и уставилась в одну точку. Она не понимала, что делать. Оказалось, что без ненавистных людей вокруг, ее существование не имеет смысла. Лишь с появлением другой девушки, у нее вдруг появилась надежда понять происходящее. Губы Ники скривились при мысли, что они, люди, ей все-таки нужны. Что нужна жизнь рядом, чтобы продолжать жить самой. А еще – эту мысль Ника тут же постаралась отбросить – что она могла быть не так уж права, отправляя всех подряд на тот свет, чтобы остаться одной.
Чтобы перестать думать, девушка подскочила и продолжила идти. Она даже не смотрела по сторонам, просто слушала свое дыхание и считала шаги. По ощущениям прошел не один час, а небо светлее не становилось, хотя летние ночи в Москве очень короткие. Ника решила посмотреть время на телефоне, но тот оказался выключен. Тут же вспомнила, как еще допивая водку с тоником, увидела предупреждение на экране о том, что осталось меньше пяти процентов. Постояв немного в попытках снова придумать, что теперь делать, поняла, что все еще не имеет абсолютно никакого понятия, так что просто пошла дальше. Вдох, три шага, выдох, три шага. В какой-то момент стопы и голени начали ныть, а еще через пару тысяч шагов серьезно болеть. Осмотревшись, Ника нашла себя у Битцевского парка. «Подходящее для меня место3», – с усмешкой подумала она. Устроившись прямо на траве у пруда, она уснула так быстро, будто лишилась сознания.
Ей снилась Москва с высоты птичьего полета. Полупрозрачные линии судеб – Ника не видела такие раньше, но откуда-то знала, что это именно они, – сплетались в сложный, но определенно упорядоченный узор. Она всматривалась в плетение, отмечая, как разные линии вдруг начинают идти параллельно, а потом снова расходятся, некоторые собираются целыми компаниями и долго не расстаются, какие-то лишь едва касаются друг друга, у отдельных нитей четко виден один или оба конца, другие теряются в клубке. Есть те, что обрываются почти сразу, как появились, и те, что проходят через сотни других судеб и уходят далеко за пределы видимости. На удивление Нике было легко воспринимать как картину в целом, так и каждую линию в отдельности. И тут глаз зацепился за несколько пятен на полотне, будто нарочно кем-то проткнутым. Каждая нить, коснувшаяся этих мест, обрывалась. Приблизившись к одному из них, девушка моментально узнала место. «Это же тот самый двор, где я сегодня очнулась. Получается, и моя судьба провалилась в эту условную дыру».
Проснувшись, Ника еще долго лежала и смотрела в серое неподвижное небо, исчерченное черными линиями. Стало понятно, чем они являются. Не ясно только, почему во сне они были разноцветными, а здесь все одинаково черные. Она лежала и чувствовала, что вот-вот все поймет. По крайней мере тот факт, что происходящее все же не сон, теперь казался очевидным. Признать существование чего-то вроде параллельной реальности было непросто, тем не менее сейчас эта версия выглядит самой логичной, как бы это ни было парадоксально.
– Допустим, других людей, чьи линии жизней разорвались, тут нет, потому что они были обычными людьми и просто умерли, – Ника решила, что легче всего будет размышлять вслух и на ходу. Она направилась к дому, где снимала квартиру: не придумала лучшего места для следующего ночлега.
– Но если бы все умерли или пропали без вести, были бы новости: только в том месте оборвалось не меньше пары десятков нитей. Нет, такое точно не осталось бы незамеченным. Получается, они живы, продолжают ходить на работу и все такое, но утратили связь с линиями жизни, с судьбой. Есть же выражение «живой труп». Видимо так. А со мной тогда что? Это должно быть как-то связано с моей способностью. Я приношу людям смерть в точности, как и это место. Возможно, мы с «темной стороной», назовем это так, одной природы. И она, каким-то образом прорвавшись на… ладно, потом придумаю нормальное название – «светлую сторону» обрывает линии жизней просто своим присутствием. Ну или взглядом, как я. То есть это человек должен на нее взглянуть, ну или коснуться, неважно. Точно, точно, очень похоже, что так все и есть. А это значит, если я найду способ наделать еще подобных «дыр», то мы сможем стать таким неким оружием массового поражения. Да так, что никто даже не поймет, что произошло.
Тут Ника не выдержала и расхохоталась.
– Устроим настоящий зомби-апокалипсис, мать вашу, – в тишине хохот разнесся по всему кварталу.
Я – Дом детства
Где-то не в Москве
Мультсериал «По ту сторону изгороди» (Over the Garden Wall)
Еду в ночной электричке хоронить маму и боюсь. Боюсь того, насколько я пуста и равнодушна. Когда-то я, как и любой ребенок, любила ее всем сердцем, безоговорочно, без условий, той самой любовью, которая, как говорится в Новом Завете, все покрывает, всему верит, всего надеется. Я знаю, что когда-то и она любила меня так же, а может, сохранила это чувство до конца, но все же надеюсь, что это не так. Иначе я уж совсем скотина последняя: оставила ее, так еще и над могилой ни слезинки не пролью, наплевавшая на ее открытое сердце. Вот только это неправда, и это нельзя забывать. Нужно помнить, что мать успела вонзить в меня тысячи ножей, помнить каждый, как плакала до хрипоты, умоляла пощадить, кричала в равнодушную спину, рвала волосы.
Мне было четыре. Я тогда уже научилась читать, потому что мне рассказали, что через книги можно попасть в другие миры. Как же горько плакала, когда ни Гарри Поттер, ни сказки братьев Гримм, ни даже Хроники Нарнии не помогли приблизиться к магии. Однажды я спросила у мамы, почему так, и она объяснила, что проблема во мне, что в другие миры попадают только избранные, а я не заслужила, не достойна этого и не способна ни на что волшебное.
Мне было шесть. Я открыла для себя мир рисования и не могла остановиться. Мне не были нужны ни хорошие краски, ни красивые альбомы, в ход шло все: обратные стороны документов, чеки, поля на книжных страницах, стены и обломки кирпичей, бесплатные карандаши из строительного магазина, забытые кем-то фломастеры. Я тогда очень гордилась своими зарисовками и бережно хранила каждую. Однажды мама попросила показать ей что-нибудь из рисунков. Я выбрала самые красивые. Как же сильно мне, маленькой дурочке, хотелось, чтобы ей понравилось, чтобы она восхитилась, обняла меня и сказала, что я обязательно буду хорошим художником. Как бы не так. Сейчас уже я понимаю, что она просто хотела подсказать, что можно исправить и сделать лучше, чтобы я и дальше развивалась. Тогда же я услышала первую и самую болезненную в жизни критику своего творчества.
Мне было девять. Приснился кошмар, который я до сих пор помню в деталях. О том, как я убиваю собственную мать. Проснулась в слезах, задыхаясь от ужаса, и она услышала это. Начала кричать, как сильно устала от моих попыток привлечь внимание. Велела заткнуться, иначе выставит спать на улицу. Я так и не рассказала, о чем был кошмар.
Мне было двенадцать. В очередном приступе истерики, которые я уже почти научилась игнорировать, мать бросилась собирать вещи, обещая больше никогда не возвращаться, ведь тогда всем станет легче. Иногда я думаю, что и правда стало бы.
Сейчас я понимаю, что она была психически больной. Даже могу понять, почему никто не отвел ее в психдиспансер, ведь для советского человека это приговор. Но легче от этого не становится. Мое тело с ног до головы покрыто рубцами от ее криков. Пожалуй, я даже рада, что в ней было достаточно гордости и обиды на меня, чтобы не звонить с той минуты, как я в последний раз вышла из дома. Хватило бы еще сил не умереть так скоро, может, мои шрамы успели бы побледнеть и сейчас бы не так болели.
Я где-то слышала фразу, мол, мы стремимся стать таким человеком, который смог бы спасти нас маленьких. Это интересно, потому что я и правда стремлюсь быть спокойной, тихой, очень чуткой и внимательной к другим. Человеком, за которым можно спрятаться, который решает все проблемы разговорами, заботится о чужих чувствах и который сначала думает о последствиях, а потом говорит или делает. Но для этого нужно стать еще и тем, кто не боится других людей. Не боится подпускать, доверять и позволять довериться, не боится полюбить, быть открытым, искренним, не боится собственных эмоций. А мной пока руководит только страх.
«… конечная. Поезд дальше не идет. Пожалуйста…» – скрипучий голос вырвал меня из потока мыслей. Чувствую, как сердце сжалось, как превращаюсь в ту самую девочку, которая когда-то отсюда уехала. Будто и не было времени, не было зеленых двориков и красных кирпичей моей Москвы, не было общаги, настоек, станций метро, работы на производстве сувениров и красивого пруда под окнами. Только дрожащая я и уже пустой перрон в этом маленьком, покрытом трещинами городе.