Лада Земниэкс – Москва кричит (страница 5)
«Еще прогуляться, может, – подумала девушка, – не уверена, что вынесу столкновение с еще чьей-то жизнью сегодня, а вот просто пройтись не помешает». Оставила деньги прямо на столе и ушла. День успел закончиться, пока она сидела и смотрела в одну точку, потягивая тоник. Ника предпочитала вечер отдавать пустоте. Позволять ногам идти, если они того хотят, глазам смотреть, если смотрится, но самой при этом не присутствовать. Сознанием же погружаться в собственную черноту, уносить туда всю боль, все собранные за день истории, оставлять, забывать. Можете ли вы представить, как это – за девятнадцать лет прожить сотни жизней, побывать мужчинами и женщинами, стариками и малышами, едва успевшими себя осознать, узнать все оттенки боли, с которой только может столкнуться человек. Предательства, разлуки, потери, болезни, насилие, несвобода, пустота. Им всем лучше было умереть, чем продолжать жить с теми увечьями, что нанесла им жизнь. Чем становиться теми, кто продолжит калечить других. И сколько лет так еще предстоит вынести?
Мягкое прикосновение к руке выдернуло Нику из потока. Она рефлекторно дернулась и стала осматриваться в поисках того, что это могло быть. «Это что, мать его, волк?» – она не могла поверить увиденному и отшатнулась. Но желтые пронзительные глаза не смотрели с угрозой. Опустив взгляд, животное сделало еще шаг к девушке и аккуратно боднуло головой бедро. «Кажется, собака, – Ника застыла, пытаясь решить, надо защищаться или нет, – как же похожа на волка, черт возьми, но откуда ему взяться в городе? И вроде настроена дружелюбно».
– Хей, дружок, – зачем-то заговорила она, – тебя не учили, что невежливо так подходить к незнакомцам?
«Ну конечно, кто его учил, если это уличная псина, – девушка в мыслях осеклась и принялась себя ругать, – хотя какая к черту разница, если он не понимает слов, нужно просто сохранять дружелюбную интонацию». Аккуратно протянув дрожащую руку ладонью вверх, коснулась шеи пса, потрепав густой мех – откуда-то помнила, что незнакомых собак не стоит гладить сразу по голове. Пес чаще задышал и высунул язык, по-собачьи улыбнувшись.
– Хороший песик, – неожиданно для самой себя ласково проговорила Ника и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с новым знакомым, – а чего же ты от меня хочешь? Еды у меня нет. Хотя ты вообще не очень похож на уличную голодную собаку, ты случайно не потерялся?
– Простите, – вдруг раздался голос, и к ним подбежал запыхавшийся мужчина, – этот оборванец уже успел к вам пристать, ну конечно, он тот еще похититель сердец. Волколак, а ну иди сюда, негодник.
– В-волколак? – запнулась Ника и снова насторожилась. Ну не может же быть такого. Волколаки – просто сказки, должно быть, ему дали такое имя. Но ведь он выглядит и вправду как волк.
– Просто кличка, обычный пес, – рассмеялся мужчина, завязывая поводок с обломанным карабином, и взглянул ей в глаза. Только теперь Ника осознала, что в темноте не стала надевать очки, да так и застыла. Вспомнила, как только что долго смотрела в глаза собаке, хотя животные страдают от ее дара не меньше людей. А псу хоть бы что, он давай хвостом только радостней вилять. И мужчина, вот уже пару секунд не отводящий от нее золотистых глаз, не потерял широкой обаятельной улыбки.
– Еще раз простите, надо купить этому чудовищу поводок покрепче, – сказал мужчина, разворачиваясь, чтобы уйти, – хорошего вечера.
И ушел. Ника провожала эту пару взглядом, не зная, что думать. Хотелось побежать, догнать, хоть о чем-нибудь расспросить, но о чем? Впервые она встретила того, кто мог бы смотреть ей в глаза и продолжать разговаривать. И что дальше? Сбросив оцепенение, она наконец побежала. Бежала долго, заглядывая за каждый поворот, в каждый двор, каждый подъезд и еще работающий магазин. Но мужчина и пес-волк будто телепортировались. Как ей теперь спать? Как жить дальше, так и не узнав, кто они и почему стали исключением из целого мира? «Ну почему я так долго тупила, вместо того, чтобы сразу заговорить? Ну ничего, я обойду весь город, загляну в каждые глаза, пускай хоть все умирают, но я найду их, обязательно найду», – решила для себя Ника, остановившись и наконец оглядевшись по сторонам. Она и не заметила, как далеко убежала, и теперь только примерно догадывалась, где оказалась. Хорошо, что в центре Москвы невозможно потеряться: иди в любую сторону и в конце концов выйдешь на Садовое, или на Бульварное, или к реке, а уж кольца и набережную любой способный ходить горожанин обошел не раз. Так и Ника, присмотревшись, в какой стороне побольше огней, просто пошла.
Но не успела далеко отойти, как почувствовала что-то странное. «Так, стоп», – приказала она своим ногам. Ника пока не до конца понимала, на что смотрит. Вроде самый обычный двор, ничем не отличающийся от десятка таких же, что девушка только что прошла. Но что-то здесь не так. Чувство такое родное, знакомое, будто вернулась в двор детства и не можешь не предаться воспоминаниям. Только вот рядом с настоящим домом детства Ника всегда начинала задыхаться, а здесь будто впервые в жизни дышать было легко. Ноги сами пошли вглубь. Ника не заметила туман, который поднимался от подошв ее ботинок все выше, обволакивая горло, застилая глаза. Не заметила холодные руки, которые обняли ее и потащили внутрь. Она снова и снова повторяла себе, что пора идти домой, но почему-то не хотела верить, что ее дом не здесь. «Как хорошо, – последняя мысль, которую она успела поймать, чувствуя, как растворяется в темноте, – неужели и я наконец-то умерла».
Августы и Хильда – Снова тот самый бар
Улица Ильинка
Нил Гейман
– Что с тобой сегодня? – спросил Август, не выдержав целого дня наблюдений за подругой, в течение которого она, обычно громкая и заполняющая собой пространство, не произнесла ни слова, – ты вся в себе, что-то случилось?
– Просто предчувствие дурное, – помедлив, ответила она. Ей хотелось сказать намного больше. Сказать, что уже какое-то время она просыпается с ножом в груди. Сказать, что, глядя в окно, она видит не свою уже родную Москву, а пепел. Сказать, что в ее горле поселился сгусток тумана и душит, и давит. Но Августу не стоило всего этого знать. Он слишком чувствительный и с чересчур хорошей фантазией. Даже сейчас, прекрасно зная, как работает интуиция и эмпатия подруги, он, услышав лишь о «дурном предчувствии», побелел и начал тревожно кусать губы.
– Да не беспокойся ты так, – скорее продолжила Августина, взяв себя в руки и натянув улыбку, – пока ничего не понятно, а ты же знаешь, что я улавливаю даже незначительные колебания.
– Так же как знаю, что мне ты не говоришь и десятой части того, что чувствуешь на самом деле, – ответил он, глядя на нее серьезно, не с обидой или вызовом, но с беспомощной горечью, и это было хуже всего, – и сейчас не скажешь, это тоже знаю, – добавил он вполголоса, уже отвернувшись.
Это был давний спор. Августина не знала, что именно заставляет ее скрывать свои чувства от друга: то ли забота о его нервном сердце, то ли нежелание взваливать на себя еще и его переживания, которые она не сможет не почувствовать, то ли просто привычка притворяться. Если ты с рождения окружена месивом из своих и чужих эмоций, то быстро начинаешь отстраняться от всего, чтобы не сойти с ума. Следом ты разбираешься, в каких ситуациях какое выражение лица уместнее всего «надеть», и только потом годами учишься выделять собственные искренние переживания и проживать их. Во всем этом она была одна, никаких наставников, никого, кто бы столкнулся с похожим и мог помочь апутавшемуся ребенку, ни книг, ни кино. Как можешь, так и выкручивайся. И сколько бы они ни прошли вместе с Августом, как бы ни доверяли друг другу, дружеское плечо проблемы не решит, не исцелит сердце, состоящее из одних рубцов. Есть испытания, которые нужно пройти в одиночку. Но Августина не была готова, не сейчас. Август злился на подругу, что та не хочет на него положиться, считает его слишком слабым и чувствительным, а девушка злилась не только на то, что он не может ее понять, но и на себя, на свою трусость и гордость. Все годы, что они дружат, эта злость росла сначала из печали, а теперь постепенно превращалась в обиду и беспомощность. Как же хотелось вернуть все, как было, не лезть внутрь себя, продолжать плыть, куда несет поток.
«Вот именно поэтому и не говорю», – подумала она и тоже отвернулась, начав заново перемывать стаканы, лишь бы занять чем-нибудь руки. Как ей хотелось использовать свой дар на нем в такие моменты, чтобы успокоить, вот только это невозможно сделать незаметно, не для Августа. «Как же я устала от того, что он взваливает на меня еще и свои эмоции, когда я не справляюсь с собственными», – она направляется дальше уже по второму кругу протирать столы. «А еще хочет, чтобы я всем делилась. Чтобы что? Получить еще больший груз, который меня совсем к земле прибьет?» – на этот раз второй очистке подверглось зеркало во всю стену. Мысли девушки внезапно прервал звук дверного колокольчика. Бар уже полчаса как закрыт, то есть заперт на ключ, Августина сама это сделала, но незваный гость, похоже, из тех, кого не остановит такая ерунда, как дверной замок.