Лада Земниэкс – Москва кричит (страница 3)

– Что ты обнаружил? – спросила она, постаравшись не выдать сильного волнения, но получился жалкий девичий лепет, оборвавшийся к концу фразы.

– Не переживай так, родная, пока это скорее интересно, чем пугающе. Понимаешь, в некоторых местах почему-то вдруг исчезли все следы и оборвались линии жизней, будто там пустошь, и никогда не было домов с десятками людей. Но дома-то есть, и люди каждый день проходят. А вот на духовном уровне просто вырвали кусок из города. Ты когда-нибудь слышала о чем-то подобном?

Она слышала. Она видела города, стертые с лица земли. Видела, как бомбы, разрушая дом, уничтожают не только жизни, но и линии жизней, память, истории, мечты и будущее, будто на этом месте вообще никогда не появлялись люди. Вот только в Москве такого давно не случалось, и Хильде стало страшно даже начинать поиск того, что могло к этому привести.

– Я думаю, – сказала она, наконец собравшись с мыслями, – нам придется разобраться, как и почему мертвые ходят по тем улицам, будто живые, и что их убило.

Я – Перерождение

Собор Петра и Павла

Именно с тоски по непостижимому начинается настоящая жизнь.

«Ворона на мосту. История, рассказанная сэром Шурфом Лонли-Локли», Макс Фрай

Раньше мне казалось, что все вокруг нереально. Но сейчас иначе. Я смотрю в тяжелое небо, которое, кажется, никто не видит. Будто теперь я единственная, кто воспринимает реальность.

Из моих дневников

Делаю затяжку. Голуби разлетелись, недовольно курлыкая. Говорят, что курение убивает. Я уже много раз умирала. Это страшно, очень страшно, но если воскреснуть, все становится уже неважным. Такая у меня судьба: иметь много жизней. Смерть поначалу похожа на сон. Если вы заметили, что проводите дни как будто в полудреме, ни о чем не думая, ничего не чувствуя и не запоминая, знайте, что скоро придет конец. Чаще фигурально, иногда буквально. Как тринадцатый аркан Таро. В моем случае меняется все. Не только увлечения, стиль одежды или мечты, но и способ мышления, вера, отношение к вещам и людям. Я была посвященной служительницей церкви, лидером музыкальной группы, художницей, ярой атеисткой и любительницей физики, пела гимн России, положив руку на сердце, и срывая голос протестовала, была студентом-медиком и студентом-дизайнером, посвящала жизнь литературе, влюблялась в каждого встречного, долго молчала, выступала на дебатах, боксировала, курила две пачки дермейшего табака в день, бросала курить, три года воздерживалась от прикосновений, нещадно толстела, до изнеможения худела, ничего специально для этого не делая, ездила по утрам в офис, месяцами не выходила из дома. За всего-то двадцать шесть лет я побывала десятком разных людей. Конечно, это безумно интересно. Я вообще считаю, что единственное важное, что человек должен сделать в жизни, это получить как можно больше разнообразного опыта, обдумать все возможные мысли и приобрести столько знаний, сколько успеет. Причем для себя я решила, что сны, книги и фантазии в этом плане ничуть не хуже «реальности». Что же еще называть этим словом, если не все то, что происходит с нами? А сны и мечты именно происходят и именно с нами, разве не так? Но у всего этого есть и неприятная сторона. Не зря испанцы или кто-то там еще говорят: «Бог сказал: бери, что хочешь, и за все плати». За возможность прожить новую жизнь подходящей платой может быть только смерть. И мне за сотни прочитанных книг не удалось найти слов, которые могли бы передать, как это больно.

Люди, красиво одетые, начали собираться у входа в собор. Еще одна долгая затяжка. Скоро концерт. Я прихожу сюда каждые выходные ради этого момента. Звуки органа на время вытесняют мысли. Минута тишины и жгучий дым в груди. Только тогда появляется не то чтобы ощущение, скорее намек на него, – что можно еще побороться за жизнь. Мысли скоро вернутся, пробьются через звуки музыки, но не сейчас. Сейчас у меня есть короткий момент покоя.

В голове всплыло лицо мамы. Как за какое-то неуловимое мгновение она могла перестать смеяться и начать плакать. Как старалась дать мне всю любовь, на которую была способна, а та вонзалась в меня сотней иголок. Острая, черноглазая, не передавшая ни единой черты округлой светленькой мне, взявшей внешность от папы. Я ведь почти не помню папу. А так хочется. Где же он был? Вроде бы рядом, но я никак не могу достать из памяти ни одного нашего разговора, ни его мимики, ни эмоций. Первое и последнее четкое воспоминание: больничный запах, его слезящиеся глаза и сухая исхудавшая рука, вцепившаяся в мою. И как серьезно он умолял меня не бросать мать, не обижаться на нее, беречь. Мне так жаль, папа, что я не смогла. Я ненавижу себя за это, но я оказалась не такой сильной, как ты думал. Мама причинила слишком много боли. До сих пор я не могу избавиться от привычки покидать сознанием тело в момент опасности, потому что с ней сражаться было бесполезно – она всегда сильнее. До сих пор горблюсь, пытаясь стать как можно меньше. Делаю все, чтобы быть невидимой и не привлекать внимание. Тихо говорю, бесшумно двигаюсь, всегда спокойна, приветлива и молчалива. Спасибо, мама, за то, что я глотаю злость, избегаю конфликтов, всегда притворяюсь и да, мечтаю исчезнуть.

Даже не заметила, как волшебный миг закончился, и мой взгляд снова размылся. Знаете это ощущение, будто мешки под глазами внезапно потяжелели? Стряхнув остатки пепла, я направилась в сторону Солянки. У Собора Иоанна долго не могла решить, в какую сторону идти дальше. Смешно, что в нашей стране так много Божьих домов и ни один никогда не пустует. Остановившись на любом мосту, пересекающим Москву-реку, по обе стороны увидишь десятки золотых куполов. Говорят, что люди обращаются к Богу только в моменты отчаяния. А что еще нашим людям остается?

Вспомнила, что давно хотела зарисовать швейную фабрику. В ее внутреннем дворе, как всегда, собралась тусовка, а за спиной у кафе «Сюр» оказалось на удивление пусто: неужели блаженная молодежь, вечно сидящая рядом прямо на бордюрах, испугалась внезапного похолодания? В итоге села чуть дальше на углу Хохловки прямо на асфальт, подложив пустой рюкзак. Любовь к рисованию, на удивление, я пронесла через все жизни и даже смерти в той или иной степени. Сейчас мне нравится рисовать город, так я могу лучше его узнать и, главное, лучше запомнить. Не представляю, зачем и куда собираюсь понести эту память, но это неважно. Я вообще предпочитаю не думать о том, что будет потом, потому что этого «потом» может и не быть – не быть вообще или быть совсем неожиданным, а «сейчас» еще есть, и этого у меня точно не отнять. И именно сейчас я хочу цепляться за что-то настоящее, быть поближе к земле и городу. Как я это умею.

Вот только карандаш не слушался, линии рисовались не там, где хотела, страница в блокноте постоянно переворачивалась из-за ветра, а челка лезла в глаза. Да-да, плохому танцору ноги мешают. Но со мной всегда так: стоит чего-то наконец захотеть, как мир бросает все силы, чтобы именно мне показать, что я ничего для него не стою. Я лишь закатываю глаза, услышав эти слова уже сейчас, но в тот момент было просто обидно и мерзко жалко себя. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Как же противно находиться в своей пакостной шкуре. Посмотрите на нее, бедную-несчастную, жалко ей себя. Да у тебя же потрясающая жизнь, была б у кого другого такая, ты сама завидовала бы страшно. Дома всегда свежий кофе и холодная бутылка чего-нибудь крепкого, все конечности на месте, денег хватает на новые блокноты с плотными страницами, что тебе еще надо? Но я бы отдала и свежий кофе и пару конечностей, лишь бы вместе с ними забрали мой больной мозг. Нет, я не смогу сказать это в лицо человеку без ног. Просто отстаньте, ладно? Я знаю, что раздражаю, мне достаточно часто это говорили. Но тут моя часть истории, и к ней прилагается противное нытье, ничего не поделать.

Хотя мне и самой надоело. Надоело метаться, надоело вечно падать и, сцепив зубы, подниматься. Надоело ненавидеть себя, издеваться над телом. Вечно корчиться на полу, задыхаясь. Умирать, умирать, умирать и каждый раз зачем-то снова рождаться. За что мне именно эта судьба? «Знаешь что, – в мыслях обратилась я к серому небу, – я сейчас просто пойду, куда глаза поведут, и если ты не приведешь меня к чему-то важному, не покончишь с моей гребаной бессмысленной жизнью, клянусь, я сделаю это сама. Либо спасай меня, либо я прокляну и тебя, и этот город напоследок».

И пошла. Не знаю, сколько шагов успела сделать, и в чьи дворы завели меня ноги, когда ни с того, ни с сего сердце разорвалось на куски.

Что за черт? Я очнулась от забвения и обнаружила, что щеки отвратительно мокрые, а нос и горло забиты слизью. Это полная ерунда в отличие от того ужаса, который разворачивался прямо у меня на глазах. Приехали. У меня, конечно, бывали дереализации, но это уже конкретный глюк. Походу, пора наконец к психиатру или вызывать скорую.

Неуверенными шагами подошла ближе. Дураку понятно, что надо бежать, запереться дома, достать пиво или что покрепче и забыться в первой попавшейся под руку книжке, потом принять снотворное, а на утро убедить себя, что все приснилось. Но нет, мне надо было идти, всматриваться, запоминать. Казалось, само небо насмехалось: «Ты же просила что-то важное, так вот смотри, ничего важнее этого кошмара сейчас быть не может».