Лада Лузина – Выстрел в Опере (страница 87)
— Прикол, да и только. Я считаюсь примой только потому, что единственная на самом деле не стесняюсь показывать ноги! — прыснула Землепотрясная.
— И ты ну ни чуточки не боишься?
— А чего мне бояться? — удивилась Чуб. — У меня красивые ноги.
Она посмотрела через плечо — Котик Полинька была белокурой, как ангелочек, и немыслимо искренней. Она совершенно не умела врать, что при ее профессии полушлюхи могло б стать большим недостатком, кабы не компенсировалось с лихвой умилительной, трогательнейшей, детской наивностью.
Котик смотрела на Землепотрясную Дашу, как ребенок на рождественскую елку — с чистейшим восторгом. Оттого стала единственной из обитавших в кабаре «Лиловая мышь» особей женского пола, сдружившейся со звездой.
Остальные, по понятным причинам, ненавидели Дашу Чуб лютой ненавистью.
В первый же вечер взявшаяся неизвестно откуда, выскочившая, как черт из табакерки, Инфернальная Изида (во всяком случае именно это имя Даша прочла на аляповатой афише) довела их обычно сонную публику до предынфарктного состояния.
На следующий день душевно-любовный романс «Не уходи, побудь со мною», звучавший в исполнении Даши как отчаянный вопль: «Не уходи. Трахни меня еще раз. Не то я трахну себя сама», — стал притчею во языцех.
На следующий вечер крылатую фразу «Язык до Киева доведет» можно было перефразировать как: язык привел в их кабаре весь Киев!
На третий день, желая закрепить результат, Даша прошлась по Крещатику в шароварах, вызвав фурор. На четвертый — гласный киевской Думы Филипп Ясногурский заклеймил ее шаровары в статье, а Дашины голые ноги в мужских носках с подвязками появились в виде карикатуры в газете.
На пятый — с протестом против Дашиных шорт выступили блюстители морали и нравственности.
На шестой — мадам Шленской пришлось откупаться от властей, призванных эту мораль блюсти, а на седьмой (после того, как киевский поэт Мефодий Распятый возвеличил Инфернальную Изиду в стихах, окрестив ее «мессией грозного эроса») судорожно решать, не пора ли снести стену их зала и расширить его хотя бы до тысячи мест.
Жаждущие поглядеть на «мессию» стояли в проходах, сидели на плечах друг у друга. А не поместившиеся били окна кабаре и выкрикивали у входа неприличные лозунги, мешая поместившимся смотреть выступление.
И Даша так и не поняла, в чем дело: в голых ногах или все-таки в шортах, которые местные писаки именовали «мужскими кальсонами недопустимо короткой длины»? Но подозревала: танцуй она вообще без кальсон (как делали это еще в 1860 году исполнительницы запретного «безумия ног», осуждаемого Достоевским канкана), это не вызвало бы такого скандала, как покушение на нечто сугубо «мужское».
— Прими мои поздравления! У нас демонстрация. — В комнатенке, отведенной под уборную Инфернальной Изиды, образовался Лелик Брехов.
— Ты пьян? — принюхалась Даша.
— Я пьян, как фортепьян! — Лелик упал на диван.
Упавший был второй (мужской) особью, спевшейся с проклинаемой всеми блондинкой.
Любимый племянничек мадам Шленской сразу взял Дашу под свое покровительство. Причем выразил это преоригинальнейшим способом.
Первое, что Даша Чуб увидала, отработав премьеру и влетев в закулисье, были соленый огурец и стопарь коньяка.
— Опрокинь, — посоветовал ей поджидавший ее пианист (Как только успел скакануть сюда от своего инструмента?). — Закусывай, закусывай. У меня завсегда в фортепьяно банка огурцов припрятана.
— Поэтому оно так дребезжит, — расчухала Чуб.
И подумала: «Он в меня влюбился!»
— Давай корсет расшнурую, а то запарилась вся, — заботливо предложил Лелик.
И Даша подумала: «Нет… Он — голубой».
— А ты ешь огурец-то, ешь, и без того худенькая такая — одни глазищи, — сказал Лелик.
«Я??? Худенькая!!!» — подумала Чуб.
И в тот же миг полюбила голубого, как брата. А за компанию с ним и нелюбимое Прошлое.
За всю ее двадцатипятилетнюю жизнь в настоящем никто никогда не называл Дашу худенькой!
Но здесь, на фоне коровообразной подтанцовки, Землепотрясная впрямь была самой стройной — ну просто Майей Плисецкой!
Что же касается Лелика, чуть позже Даша смекнула: ни голубизной, ни натуральным амуром тут и не пахнет — все проще.
Просто до появленья Инфернальной Изиды Лелику было отчаянно скучно жить, а с ее появлением вдруг стало весело.
Он ржал и теперь.
— Ты о какой демонстрации ржешь? О революционной? — озаботилась Чуб.
— Революционная проходит неподалеку от университета, — скорчил рожицу Лелик. — Смех да и только — пять человек. Я был там, выступал с речью. Сказал им: пока наша Зи-Зи не прикроет свои голые ноги, никому нет дела до ваших требований. Все у нас. Народ требует ног! Все студенты, что к нам не попали. Тетенька пьет валерьяновые капли. Говорит, не знаю, что делать, они вот-вот разнесут заведение. Хотела отменить твое выступление, но тогда они точно разнесут заведение. А когда в Киев пожалует царь, полный кунштюк выйдет. Царь-то у нас богомольный, несовместимый с ногами.
— Царь? — заволновалась Землепотрясная. — А моего губастенького среди демонстрантов случайно нет? — бросилась она к окну.
— Там нынче все губастенькие. Все губу раскатали. — Любимый племянник мадам Шленской вытянулся на диване.
Инфернальная Изида потерла встревоженный нос.
Нет, толпа студиозусов, оккупировавших вход в кабаре, ее никоим образом не смущала, — напротив, подтверждала: все идет преотличнейшим образом.
Как и предсказывала мудрая Маша, в Прошлом Чуб (как и босоногая Айседора Дункан, как и первая парижская стриптизерша М. Хари) мгновенно стала звездой только потому, что надела короткие шорты, которые в ее настоящем носила каждая вторая девица.
«Если бы ихние мужчины увидели наш Крещатик летом, у них бы был инфаркт», — садистски думала Даша.
О том, отменять или нет Великую Октябрьскую, она больше не думала.
О чем думать? Ни за ранг Киевицы, ни за прекрасные глаза уже-нелюбимого Яна она б не согласилась вернуться назад и снова стать неудачницей, онанирующей о славе Мадонны. Не согласилась бы даже под пистолетом! Даже в обмен на ахматовско-амазонскую Лиру, дарующую Новый Матриархат всем слепым и успешную карьеру — Чуб лично!
«На хрен мне Лира?»
У нее уже была карьера! Землепотрясный успех. Цветы, фанаты, статьи в газетах, стихи…
Она уже стала звездой!
Она сама стала Новым Матриархатом, «мессией грозного эроса»!
Она уже была Мадонной, только что выпустившей альбом «Секс» и перевернувшей мир.
Даша перевернула Киев. Но намеревалась пойти голыми, затянутыми в шорты ногами по дореволюционной планете.
«Я здесь мессия. Я здесь звезда. Я здесь худая. Я чуть ли не одна на весь Киев блондинка! Вот все и сходят с ума… Никто ж из баб еще пергидролем не пользуется!
А там, что там? Ну, если трезво… Либо Суд, либо война, и где искать талисман, не знает даже Маша».
А значит, ноги Дашиной не будет во времени, где — хоть наголо разденься, хоть налысо побрейся, хоть прокрасься в зеленый цвет, никого этим не удивишь!
Вот только в выявившемся таким перспективным, прекрасным и податливым Прошлом Дашино долгожданно-звездное счастье омрачала одна дрянная деталь.
Август оканчивался. Царь мылился в гости. До рокового 1 сентября оставалось чуть больше недели…
А губастенький, появления коего из-за занавески в тот приснопамятный вечер она так и не дождалась, с тех самых пор в кабаре не объявлялся. И объявится ли — никто не знал (в книгах по истории о том не писалось). Но если не объявится, звездить Даша Чуб будет недолго — через три года начнется первая мировая война и миру станет не до ее голых ног.
Вот по этому поводу и чесался нос Инфернальной Изиды:
«Что же мне делать? Вернуться в „час, который мне должно знать“? Прийти сюда во втором экземпляре? Встречаться в Прошлом с самим собой запрещено… Но это херня. Или не херня? Вдруг, вернувшись и встретившись, я напортачу такое, что испортит мне будущее. И я не стану звездой кабаре…
Только не это!»
«О, Изида, открой нам свои бледные ноги!» — выкрикнул кто-то из демонстрантов.
«Идиоты малые. Вам лишь бы повод на лекции не ходить, — вгляделась Чуб в лица студентов. — А если мой губастенький, как и они? Просто не может попасть сюда? — прикусила губу она, впервые коря за излишний размер свою обретенную славу. — Пошел бы вечером дождь проливной. Половина желающих посмотреть на мои ноги отпала б сама собой…»
Через неделю на Город хлынул проливной дождь.
— Зи-зи, он здесь, здесь! — Котик Полинька вся светилась от Дашиного счастья.
Фото губастенького, вырезанное из учебника и помещенное в рамку, переместилось на туалетный столик певицы, и кавалера, которого который день безутешно поджидает Изида, Полинька знала в лицо.
— Я сама его видела! Он в углу стоит.
Увиденный Митя обрадовал ее больше, чем царь Николай II, в комплекте с государыней императрицей, коих Котик видела нынче своими глазами на открытии памятника их августейшего апапа[33] Александра.