Лада Лузина – Меч и Крест (страница 88)
А она — бессильна, она — самый немощный и убогий человек на земле, потому что даже самый немощный и падший может войти в церковь и попросить прощения. А она — нет!
Она совершила нечто непоправимое, перешагнула некую неизвестную ей черту, за которой уже не прощают!
Даже тот, кто прощает даже палачей, насильников и убийц!
И это так ужасно, что остальное не имеет значения… Пусть Город летит в тартарары. Пусть вылазит Змей. Огненный. С пятью, восемью, двадцатью головами! Пусть все погибнут. Она, Даша, Катя — пусть. Все равно! Все равно нет смысла жить, раз она больше никогда в жизни не сможет войти во Владимирский собор. Ибо отныне собор — ее Страшный суд мракоборца Владимира, приютившего в своем доме изгнанные из Михайловского мощи гонительницы ведьм Варвары, и сам Господь уже вычеркнул ее из списка людей, поставив клеймо: ведьма!
Маша безнадежно посмотрела на небо сквозь мутные линзы слез — небо темнело, она не видела там никакого Бога.
Маша огляделась — люди на близстоящих скамейках глазели на нее, кто с любопытством, кто неодобрительно, кто сочувственно. А рядом с ее скамьей стояли две девушки, Машины ровесницы, глядевшие на Машу так, словно от ее плача у них разрывалось сердце.
— Что случилось? Может, помощь нужна? — спросила одна, как только Маша пересеклась с ней взглядом.
На ней было синее платье и ярко-красные туфли.
— Обидели? Или деньги потеряла? Или болен кто-то? — сердобольно спросила вторая, совсем юная, пожалуй, даже младше Маши.
И их сочувствие показалось Маше нелогично явным, заставив заподозрить добрую парочку в принадлежности к какой-то псевдохристианской секте.
— А ты пойди свечку поставь за здравие… — предложила первая, окончательно утвердив Машу в ее подозрениях.
Девушка неуверенно потянула к Машиной макушке жалостливую руку. Маша неприязненно отшатнулась от нее и заревела пуще прежнего, отрицательно болтая головой:
«Свечку! Какую свечку! Куда?..»
— Или хочешь, я схожу? — предложила первая быстро, так и не дотронувшись до Машиных волос. — Тут Владимирский за углом. Ты только скажи, как больного звать?
— Маша. Мария… — хлюпнула Маша. — Ты, правда, можешь? Поставьте, пожалуйста! — Она принялась нервозно искать деньги, внезапно заполучив тщедушную надежду на нелегальное чудо.
— Не надо, что ты… Это же пятьдесят копеек, — удивленно отвергла девушка в красных туфлях смятую, залежавшуюся гривну. — Мы все равно в ту сторону шли. Маша, значит? — деловито кивнула она. — И я тоже Маша, как твоя мама. Или подруга? Ничего, поправится…
— Вряд ли, — тихо всхлипнула ведьма. Дальше говорить она не смогла, только затрясла губами.
— Поправится обязательно! — оптимистично уверила ее вторая, заглядывая под слезливое дрожание рыжих ресниц. — Сегодня ночью Владимирский горел! Ты слышала? Да не сгорел. Представляешь? Значит, и не такие чудеса бывают…
— А вы — верующие? — опасливо уточнила Маша.
— Ну, как все, — протянула вторая.
— В церковь ходите?
— Ну, не то чтобы ходим… Тебе уже легче? Тогда мы пойдем. Хорошо? — Первая улыбнулась ей и все же погладила ее по затылку. — Не плачь. Ладно?
Маша смотрела им вслед. Ее горло вдруг очистилось от слез, а внутри, как после дождя, было влажно, вязко, но ясно.
Тревожно, но не безнадежно. Удивленно…
«Надо же, шли по своим делам. Бывают же такие… Они не соврут, поставят! И, может быть, он услышит и…»
«Боже, какая я дура!»
«Он УЖЕ услышал!»
В желудке стало тепло и горько, словно она разом выпила стакан терпкого красного вина, и снова захотелось плакать, но уже по-другому. Она неотрывно смотрела на спины девушек. И неожиданно представила себе, как семь минут спустя входит за ними — в
Она увидела это так явственно, что могла рассмотреть и голубую рубаху Андрея. И щедро расшитые драгоценными камнями золото-княжеские одежды. И узор зеленого ковра, с вытканным на нем длиннохвостым павлином. И того самого стоявшего неподалеку от князя угрюмого бородатого боярина, в длиннополом зеленом с золотом наряде, придерживающего огромной рукой рукоятку в золотых ножнах меча.
«Крещение киевлян» было наполнено пропастью лиц, строгих, серьезных, испуганных, потрясенных, смятенных, но только одно это, нахмуреннобровое, настоятельно требовало от нее ответа…
«Да это же мой Добрыня! — ответила она. — Добрыня-Васнецов!»
«Вот отчего горел Владимирский!»
«Добрыня и меч были изображены дважды!»
Но…
В то время как сам креститель, возможно, и веру-то принял лишь для того, дабы жениться на прекрасной византийской царевне Анне. Или того хуже…
Вот!!!
Вот вопрос, мучивший Добрыню-Васнецова! Не мудрено, что Виктор Михайлович поставил этот вопрос рядом с Владимиром в Свято-Владимирском соборе!
Владимирском… Мария Владимировна вдруг недоуменно уставилась на сморщенную гривну в своей руке, с желтолицым
«Владимир!» — словно кто-то навязчиво шептал ей в ухо это имя три дня подряд.
И убитый митрополит лавры — тоже Владимир.
И фото WLADIMIR WYSOCKI, KIEW!
И папа… И его тезка-следователь…
И Васнецов жил на Владимирской улице. И
Туда, где на Владимирской горке под памятником Клодта назначил им встречу переставший быть анонимом К. Д. Назначил и не пришел, потому что не мог помогать… Да ничего он не назначал! Он предложил
Маша торопливо расстегнула рюкзак, собираясь вернуть на шею неразъясненную змею. Но рюкзак, с которым она уходила из дома навсегда, был слишком полон, и до сих пор она так и не удосужилась его разгрузить — пришлось вынимать кулек с запасными трусами, спички и огарок свечи, ключи и подаренного ей брюнетом Булгакова, которого она, привыкшая к литературной тяжести за спиной, благополучно протаскала с собой все эти дни.
Страница была все так же загнута там, где тогда еще беззаботный и беспечный брюнет так и не дочитал ей до конца свою любимую цитату:
— Потерпи, потерпи, сейчас придут, — Даша с надеждой смотрела на дверь, тщась поверить в собственные слова. — И врач, и Маша, и богатыри…
Сейчас она обрадовалась бы даже Яну! Но не было и его, и было ясно: она опять попала пальцем в небо. А на небе сгущалась темнота. Свет растаял. И стекла в узких окнах стали почти черными. Она уже рассказала Кате все приключения сегодняшнего дня, но на пятнадцатой минуте та перестала реагировать на ее слова. А на двадцатой Даша, впав в лихорадочное отчаяние, разорвала в лоскуты новую двухсотдолларовую юбку и, вспомнив школьные уроки по оказанию первой помощи, перевязала Кате рану.
Только это не помогло… Катя уходила. Медленно и неумолимо, вместе с днем за полукругом дверей. И ее лицо уже перестало быть красивым.
— Это была ошибка, — сказала вдруг она.
— Что? — обрадовалась ее реплике Даша.
— Музей. Моя ошибка… Он прав! Нельзя было привлекать внимание. Но вы все равно не поняли. Все равно…
— О чем ты, Катенька?
— Не поняли, что там — я, — выговорила она на удивление четко.