Лада Лузина – Меч и Крест (страница 87)
— И строим самолеты, вместо того чтобы просто летать…
— Да, — улыбнулся он ей, и впервые за весь разговор его улыбка стала если не теплой, то, по крайней мере, комнатной температуры. — Вы слепцы, которые придумали себе тысячи костылей. Но ты уже стала ведьмой.[12] Ты знаешь то, чего не знают они. Теперь тебе надо научиться видеть. И перестать мучиться бесконечными вопросами и терзаться, не в силах найти на них ответы, в то время как, чтобы получить их, достаточно только оглядеться по сторонам…
Маша машинально огляделась, но вместо многочисленных ответов на вопросы увидела лишь меч, лежащий на полу и, видимо, оброненный Васнецовым во время возвращения на собственное полотно.
— Нужно вернуть, — некстати озадачилась она целостностью шедевра.
— Кого? — понуро спросил ее собеседник.
— Меч, видите, он случайно обронил…
— Случайностей не существует, — раздраженно парировал он в своей обычной манере.
Но на этот раз Маша разглядела в его абстрактном утверждении нечто вполне конкретное и перспективное:
— Вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать, — излишне резко оборвал ее он. — Кроме того, что уже сказал. Оглянитесь же, в конце концов! — взрычал он. — Неужели вы до сих пор думаете, что могли получить власть случайно? Что кто-то случайно выпил ведемское зелье? Что стенд мог случайно стоять…
— Вы поставили его у картины? — обрадованно вскрикнула Ковалева. — Вы пытались помочь мне?
— Не я! — разозлился тот еще больше.
— «Былины воспевают его как главного из трех богатырей», — обратилась Маша к более вежливому стенду. — «Когда я держал в руках меч главного богатыря…» Прахов нашел в пещерах меч… Этот! Тот самый, которым Добрыня победил в Кирилловских Змея! — Она подошла и попыталась приподнять богатырское оружие. Это ей удалось с превеликим трудом: меч весил немногим меньше, чем сорокапудовая палица Ильи. — Он показал его Васнецову. И тот написал меч по образу настоящего меча. Я воскресила его. Но кого же он победил им? Землю? — Это предположение выглядело совершенно абсурдно. — Кто же тогда Змей?
Она вновь недоуменно огляделась вокруг и вдруг замерла, удивленно открыв рот. Ответ на ее вопрос был перед ней, на соседней стене, и у ее ответа было пять голов, из которых вырывалось пламя и белая табличка с черными безапелляционными буквами:
— Но это невозможно. Невозможно! — залопотала она, глядя на неизвестную ей картину Васнецова. — Это же Змей. Змей Горыныч! Это — сказка! Только не говорите мне…
— Лично я ничего вам не говорил, — сухо напомнил брюнет и демонстративно посмотрел на свои наручные часы.
— Ой, лышенько! — кинула она испуганный взгляд на свою «Чайку». — Надо спешить! Там Даша! И если Огненный Змей — это ОГНЕННЫЙ ЗМЕЙ…
Змей, огромный и плохо представляемый ею, а оттого еще более ужасный, бесконечный и бесформенный сгусток одуряющего страха, мгновенно занял всю голову, и страх стремительно набухал, тесня безразмерной чернотой черепную коробку.
— Помогите нам, ради бога!
— Ради Бога? — невольно поморщился брюнет на сорвавшееся с ее губ имя. — Увольте… Я уже сказал, что не в силах вам помочь. Сейчас есть только вы… И Город!
— Но почему? — затрепетала Маша. — Вы не хотите?
— Хочу. Потому что сейчас в ваших руках и мое спасение, — ответил отказчик с тоской, кажется, не слишком надеясь на ее слабые и неумелые руки. — Древний владыка не потерпит последующего, и его земля вновь будет принадлежать ему безраздельно…
— Тогда почему же?
— Потому что тьма не может уничтожить тьму! Она способна лишь приумножить ее. Тьму побеждает только свет.
— Мама! — запаниковала Маша, уловившая лишь одно: помощи не будет! — Что же нам делать?! Дело же не в мече! Таких мечей было тысячи! Дело в том, кто сражался им. А мы — не богатыри! Даже не типа богатыри! И если сегодня из-под бетона вылезет ЗМЕЙ, нам нужен не меч, а гранатомет… Нужно позвонить в милицию! Нужно соврать… Даша придумает что! Надо оцепить Кирилловку!
— Сила не может победить силу, — скривился брюнет столь резко, брезгливо и безнадежно, словно она была законченной идиоткой, которой так и не удалось объяснить элементарные 2+2. — Но вы слепы и глухи. Вы — слишком люди. Вы — трое… И все же впервые он ошибся в своем выборе… Но нет, — добавил он после долгой паузы. — Отец не мог ошибиться. Прощайте же!
— Отец? — всхлипнула Маша. — Чей?
Но на «щайте» ее собеседника уже не было в зале.
И Маша, прикованная к тяжести меча, даже не попыталась бежать ему вслед.
Маша с трудом запихнула меч обратно в ножны. Меч был грубый и темно-серебряный, а ножны — золоченые и узорные, слишком красивые — из другого века. Так и есть, ведь Васнецов вложил древнее и неподдельное оружие грубого десятого столетия в сказочно-золотое, увитое причудливым орнаментом представление о нем. И ремешок на ножнах был совсем новый. Рывком перекинув его через плечо, Маша взяла за ручку свой рюкзак и медленно побрела к выходу. Охранник проводил ее задумчивым взглядом, не сделав попытки остановить. Наверное, Димитрий Владиславович предупредил его, да и среди охраняемых им экспонатов киевского Русского музея не водилось старинных мечей.
Ковалева понуро дошла до Николаевского сквера, расчерченного некогда садовником Христиани, и без сил опустилась на скамью. Ее тело и поступки существовали отдельно от нее, в то время как разбухший и ватный ум отчужденно взирал на них откуда-то сбоку. Бесконечный густой и вязкий страх закостенел, превратившись в тяжелое, придавливающее к земле бессилие. Нужно было поймать такси, помчаться на помощь Даше… Но какую помощь она окажет ей, притащив раритетную и легендарную железяку, которую ни одна из них не в силах оторвать от земли? Маша не знала, кого ночноглазый считал своим не способным на ошибку Отцом, но точно знала: он таки ошибся!
Три князя! Три богатыря! И кто?
Кто?!
Уставшая от жизни красавица, безбашенная певица из клуба «О-е-ей!» и книжная девочка-слабачка, умудрившаяся позабыть азбучную былину: Змея победил Добрыня!
Маша грустно посмотрела на университет, в который не рискнула поступать когда-то, — выкрашенный в цвета орденской ленты Святого Владимира — красный с черными деталями.
«Ну и правильно не рискнула, — попыталась мазохистски добить себя она. — Такие, как ты, могут быть отличницами только в педе. А в универе Святого Владимира тебе бы живо объяснили, какой из тебя историк…»
Но укол самолюбию не удался — получился слабым и тупым. Ну забыла, и что с того? Странно, что за этот бесконечно длинный день она не забыла, как зовут ее саму… А вспомнила бы былину, все равно бы пришла сюда и воскресила автопортрет Васнецова, считавшего, что, в отличие от Богоматери, богатырей можно писать с кого попало!
Но возмутиться легкомысленным поступком Васнецова тоже не получилось. Не был Виктор Михайлович легкомысленным, и кем попало не был. И там, за красным углом стены Владимирского университета, напротив университетского ботанического сада, стоит и поныне расписанный им самый красивый в мире Владимирский собор. И каждый раз, заходя туда…
«О, нет!»
«Нет!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»
Маша страшно ощерила челюсть и схватилась за грудь. Сердце защемило в плоские металлические тиски и уже не отпускало. Стало трудно дышать. И невыносимо жить.
За всю свою недолгую жизнь Маша ни разу не озадачивалась собственным вероисповеданием, но, как и большая часть славян, была латентной православной и верующей на некоем недоступном сознанию, цивилизации и цинизму уровне. И там, у ворот Печерского монастыря, эта невостребованная часть Машиного естества противно ныла о чем-то неуютно-неправильном и знобливо-стыдном.
Но не непоправимом!
Потому что Маша Ковалева могла прожить свою судьбу и без Свято-Печерской Киевской лавры, да, пожалуй, и без всех бесчисленных церквей Киева — и существующих, и разрушенных, и восстановленных вновь. Но от мысли, что она никогда не сможет зайти в самый красивый в мире Владимирский собор, она почувствовала себя осужденной, без надежды на помилование. И вдруг совершенно явственно и бесконечно осознала: все чудеса, так щедро подаренные ей судьбой, — ничто, нет! — бесповоротное и страшное проклятье, если плата за них — никогда в жизни не войти в СВОЙ САМЫЙ ПРЕКРАСНЫЙ В МИРЕ ВЛАДИМИРСКИЙ СОБОР!
«Но что я такого сделала?! Что?!» — завопила она.
«И ты еще спрашиваешь?»
Она радостно кинулась в бездну, счастливая оттого, что сбываются ее сказки и мечты…
Она приняла в свои объятия вечный Город, показавшийся ей сказочной шкатулкой с древними и прекрасными чудесами…
В церкви!
В прошлой жизни!
И сейчас она вдруг ослепительно поняла, отчего так разозлился ее суровоглазый собеседник, услыхав неуклюжий лепет об оружии и оцеплении Кирилловки.
А она больше никогда не войдет во Владимирский собор!
«Никогда! Никогда! Никогда!»
И тут Маша, наконец, заплакала навзрыд. Заплакала запоем, ненавидяще смяв прокаженное лицо руками. Она не плакала со дня, когда узнала о смерти Риты. Это было позавчера. Но с тех пор прошла вечность. И она не плакала ни о Мире, ни о дяде Коле, ни после постыдного надругательства в Кирилловских пещерах. Она стала сильной, сама не замечая того, и была сильной до тех пор, пока не поняла: эта сила — обман, бездарный обман! Воровство!