Лада Лузина – Меч и Крест (страница 81)
— Ага, — фыркнула Даша. — Это ты мне спасибо скажи, что я Присуху сварила. Это она его изменила! Если бы он случайно в тебя не втюрился… Кылына-то о нем нас предупреждала! Он должен был убить нас еще до Купалы, причем со всеми удобствами — сами в дом притащили. Это чудо, что мы живы остались, после того как полдня с маньяком тусовались! Кстати, я сразу говорила: это он! Помнишь? И в музее я его, считай, опознала. А ты мне что? — не удовлетворилась одной моральной победой она. — Ты доказывала, что это мой Ян!
— Думаешь, Мир действительно был сумасшедшим? — поникла Маша.
— Вполне возможно, — равнодушно отозвалась Чуб. — Это же штука наследственная…
— И писал он о себе в третьем лице: «мой гений говорит», «мой гений не лжет».
Даша смачно цокнула языком и покачала головой:
— Тогда точно шизик. Все маньяки себя гениями считают! Я вас всех от него спасла! — убежденно перевела на себя стрелки она. — Слава богу, все закончилось. Кстати, я в полдвенадцатого с Яном встречаюсь. И Алекса в аккурат попустит… Как здорово все устаканилось.
— А шабаш?
— Слушай, не порть мне свидание! — разозлилась Землепотрясная Даша Чуб. — Я заслужила! Считай, что у нас отгулы! На Старокиевскую не надо из-за праздника, а на праздник… И можно подумать, ты вычислила гору № 1? Нет? Тогда во-още о чем разговор?!
— А клад? — спросила Маша робко. — Ведь ночью…
— …в пещерах откроются жуткие сокровища, — договорила Даша. И заколебалась.
Клад, на который можно купить весь Киев! Ну, пускай не весь, пусть сотую часть — все равно много! Вот круто прийти туда вместе с Яном и у него на глазах стать богатой невестой! И его теневой папа сразу усохнет, иначе — к гадалке не ходи, будут у нее с ним проблемы! Только…
— Ну, как откроется, так и закроется! — громогласно отогнала соблазн Чуб. — У Гоголя эта история с кладом очень плохо закончилась. Не нужны нам их трупные деньги. У нас и так все о'кей!
— А Катя? — хлопнула смятенными ресницами Маша.
— Да, странная она, — согласилась Чуб. — Почему не остановилась, сбежала? Она же ни в чем не виновата, вы с Миром сами на убой кинулись, как два Матросова. Боялась, что книгу заберем? Так какой смысл бегать? Все равно завтра ночью примчится на гору как миленькая… Знаешь, в конце концов, мы ей не няньки!
— А К. Д.?
— Вот только опять не начинай! Слышать ничего не хочу! — страстно ощерилась Чуб. — Все, я в душ… Дура, мыло забыла купить! Опять хозяйственным мыться, — раздосадованно махнула рукой она и пулей вынеслась из комнаты.
— Мыло…
Маша постояла.
Потом зачем-то пошла за Чуб в коридор, меланхолично открыла метелочный шкаф, взяла мутно-коричневый брусок и задумчиво понюхала.
Улыбнулась. Покусала нижнюю губу. Вернулась в круглую комнату башни и, поводя рукой по корешкам книг, вытащила очередной словарь.
Ковалева послушно посмотрела:
Но на этот раз Маша его ослушалась. Она замерла, глядя в открытую книгу, открыв рот и непрерывно качая головой, переваривающей окончательное осознание.
— Я так и думала, — сказала почему-то вслух она. — Так много об этом думала и никогда об этом не думала…
И подумала: «Да, лучший способ утаить правду — трепаться о ней направо и налево! Труднее всего найти то, что лежит прямо на виду!»
Эта мысль пришла к ней не одна, а под руку с вопросом, заданным Василисе Андреевне на Старокиевской горе, и не слишком вежливым ответом исторички из разряда «Почему? — По кочану!»
Но сейчас Маша поняла: фраза, казавшаяся на первый взгляд лишь скучливой попыткой отмахнуться, была исчерпывающей и гениально логичной. Тайна, которую знают все, никому не интересна. Прописная истина — слишком скучна! Мы привыкли, что настоящую правду прячут от нас, накладывая на нее запреты и вешая таблички «Опасно для жизни». Но ни сейчас, ни до революции, ни при советской власти никто не скрывал, что Киев — Столица ведьм, и Лысые Горы преспокойно перечислялись в справочниках и путеводителях… Именно поэтому киевляне об этом как-то не задумывались, — зачем думать о том, что и так все знают?
— Че с тобой?
Ковалева подняла глаза.
В дверях стояла посвежевшая и порозовевшая Даша Чуб, энергично распутывавшая стразово-бисерные джунгли на своей шее.
— Ну че ты так на меня смотришь? — недовольно спросила она у Маши, уставившейся на ее грудь тяжелым немигающим взглядом. — Опять что-то себе придумала?! Окстись! Завтра пойдешь в библиотеку, и айда к своему Врубелю…
— Откуда у тебя ЭТО? — хрипло выдавила Маша, указывая невменяемым пальцем на Дашину грудь, где сверкала мокрая чешуйчатая змея, вцепившаяся золотыми зубами в собственный хвост.
— А, нравится? — расцвела Даша. — Это мне, между прочим, твой Демон подарил. Еще в центре. Супер-вещь!
Маша вдруг строптиво передернула плечами, с силой отшвырнула словарь на диван и с вызовом расстегнула чопорный воротник папиной полосатой рубашки.
— Откуда у тебя это? — взвизгнула Чуб.
— Он подарил! Он подарил мне точно такую же цепь! Сказал, что на счастье. Просил не снимать!
— И меня просил… Так он что? — потряслась до глубины души Землепотрясная. — Он ухаживает за нами обеими? Он с двумя одновременно?!
— Нет, — недобро осклабилась Маша. — С тремя! — Она победоносно вытащила из кармана джинсов третью цепь, мирно дремавшую в кармане ее брюк. — Вот это было на Кате! Она случайно ее сорвала, когда в обморок падала. Тогда, на горе…
— Но Катя видела его всего один раз! В «Центрѣ»!
— И во сне, — со значением добавила Ковалева. — Когда была Эмилией Праховой!
— Выходит, он склеил нас троих! — завизжала Даша.
— Нет, выходит совсем другое. Перед тем как зайти к Кылыне, он выдал цепь каждой из нас!
— Почему ты мне сразу не сказала?! — взвыла Чуб.
— Что? Мало ли одинаковых украшений?! — зло перепела ее Маша. — Я только подумала, что раз у Кати точно такая же, то, наверное, она дорогая, а он говорил, цепь — дешевая.
— Дешевка! — взвизгнула Даша, явно имея в виду не цепь. — Да не пойду я никуда! На хрен надо?! — Чуб чуть не плакала от обиды. — Бабник конченый — что вижу, то кадрю… Ну Катя, понятно, — тут у любого челюсть отвиснет. Но ты! Ты! Ты тогда во-още моль была! У него этих змей — как грязи… И баб, небось, столько же!
— Невесты Змея! — истерично изрекла Маша, хватаясь за горло. — Все сходится! Я, верно, не верила… Разве стали бы они из-за какого-то дурацкого клада приносить в жертву трех человек?!
— Да людей не то что за клад — за бутылку убивают, — отмахнулась Даша. Она разобиженно стащила цепь с шеи и зашмыгала расстроенным носом.
— Кто? — вскрикнула Маша. — Пьяницы, преступники, отморозки! Но не Киевицы! Сам факт, что «страшный обряд» в книге Киевиц включает в себя жертвоприношение самой Киевицы, говорит: это нечто из ряда вон, нечто «невозможное», экстраординарное! Я и Миру это хотела сказать. Но как раз Катя позвонила, потом ты, потом Кока, Мир рассказал про Митю… И я решила, что ошиблась, перемудрила.
— Это с тобой бывает, — угрюмо согласилась Чуб.
— Слушай! — остановила ее Маша. — Только не перебивай меня раз в жизни — это важно! В это трудно поверить, хоть это все знают. Но это как «Здравствуйте», которое все говорят, но никто не задумывается, что это не приветствие, а пожелание здоровья.
— Да, — задумалась Даша, — я тоже как-то не задумывалась. Хотя это, наверно, все знают. Но оно ж устарело.
— Именно, — схватилась за прозвучавшее слово Маша. — Устарело! Тысячу лет все, начиная с Дмитрия Ростовского и оканчивая императором Александром II, называли Киев русским Иерусалимом.
— В смысле, что здесь Русь крестили? — напряглась Чуб.
— Отсюда поговорка «Язык до Киева доведет». Киев был Меккой! — замоноложила Маша. — Сюда приезжали и шли пешком тысячи паломников, от крестьян до царей! Увидеть Город, где родилась вера, было для многих целью их жизни! В год Лавра принимала сто тысяч паломников, в то время как в самом Киеве жило всего двадцать. Киевская Лавра зарабатывала миллионы! Не миллион, а именно миллионы рублей, в то время когда обед стоил 16 копеек. Каждая улица вела к церкви. Город состоял из сплошных церквей. Они были на каждом шагу, при всех больницах, вокзалах, кладбищах, гимназиях, университетах… Вот там, — распалившись, замахала она руками в разные стороны, — рядом, на Львовской площади, — Сретенья Господнего, тут, неподалеку от Золотых ворот, — Георгиевская, на горе Хоревице — Троицкая, на Щекавице — Всехсвятительская, на Старокиевской — Десятинная, на Десятинной — Трехсвятительская и Иоанникия святого. При первой гимназии — Николая Миркилийского, при второй — Александра Невского, при университете — Владимирская училищная…
— Ого! — искренне поразилась Чуб. — Зачем столько?
— Киев называли азбукой православия, родиной и колыбелью веры, духовной Столицей державы! — с пафосом произнесла Ковалева. — Тебе не кажется это странным?
— Конечно, кажется, — с сомнением согласилась Даша, всегда пасовавшая перед серьезными академическими знаниями. — Я и не думала, что это было так круто!