Лада Лузина – Меч и Крест (страница 80)

— Да. Дай мне свой мобильник… Да не номер, трубку, дурной, — мой забрали! И если хочешь, чтобы у нас с тобой что-то было, немедленно возвращайся в клуб! Мне еще не хватало, чтобы тебя уволили! Слушай: их член, Екатерина Дображанская сбила пешехода. И ты поехал сюда, чтобы доказать, что она не виновата. Ты заботился о чести клуба! Понял? А ментам скажи, мы не можем говорить! Мы в трансе! Мы в полном осадке! И ничего уже не понимаем. Мы просто сидим, обколотые, и хренеем, и еще неизвестно, когда оклемаемся!

Глава двадцать третья,

в которой нам грозят Апокалипсисом

Огненный змей обыкновенно летает по воздуху… Но очутившись в горнице, он мгновенно превращается в доброго молодца красоты несказанной. Девушка, которая удостоилась такого посетителя, влюбляется в него без ума и памяти и весьма быстро чахнет и умирает.

Он — существует! Дьявол существует!

А я — брат сумасшедшего! Я — сумасшедший, вообразивший, что сможет объяснить своим умом мироздание. Я — тот самый лох, который, воображая себе бог знает что, на поверку лишь умолял Отца лжи обмануть меня. И он обманул. Потому что самая опасная ложь Дьявола состоит в том, что его не существует.

Но он — есть.

И я знаю его в лицо. Он один в трех лицах, и он — обман. Он помогал мне и… обернул мое золото в черепки!

Сначала Кылына. Лучше бы она сказала правду: нужна третья. Она боялась умереть и умерла все равно. Потом Рита и эта херня с запиской… Потом брат.

Я мог убить родного брата! Я чуть не убил его. Я убил бы его, даже если бы знал уже тогда: это мой брат. Но теперь я знаю, почему он не пришел. Он почувствовал опасность. Он ближе к природе, чем я, он оказался мудрее и сильнее. Даже Рита не смогла его совратить. Но если бы мог, я убил бы его и не мучался его убийством, потому что он — выбрак природы.

Но оказалось, выбрак — не он, а я. Потому что я не могу убить ее. Не могу даже причинить ей боль. Я — сумасшедший, который исписал теориями весь дневник, а сам… Я должен сделать это! Это необходимо! Я у цели… Но мне кажется, что внутри меня сидит зверь, который рвет на части мои кишки. Кто придумал ее?! Точно не Бог. Он звал на жертву, не ради любви к женщине. Любовь к женщине — гримасничающая обезьяна, кошмарная пародия на его любовь.

И самое ужасное, что этой любви нет. Она такой же фантом, как и Дьявол…

Но Дьявол есть. Именно потому, что нет любви! Я задыхаюсь… Я знаю, кто она! Я должен. Но мне проще…

— …умереть самому, — тихо окончила Маша.

Она отложила дневник и огляделась невидящими глазами.

— А ты знаешь, что сегодня конец света? — буднично спросила Даша Чуб.

— Что? — поледенела Маша Ковалева.

— Ну, дьявол восстанет из ада…

— Сегодня? Откуда ты знаешь? — вздрогнула она.

— Так в программке написано… Сегодня в 21.10 «Конец света» со Шварценеггером. Я давно хотела посмотреть. Говорят, жуткая херня! Жаль, опять не увижу…

Чуб, в новых ажурных трусах, сидела на полу у телевизора, держа перед носом телевизионную программу. Одежда из «Сафо» — длинная разноцветная юбка и красная блуза — была аккуратно разложена на кресле. Неподалеку от него валялись два кастрированных велосипеда и одна метла с двумя новенькими велосипедными седлами. Умиротворенная Изида Пуфик заигрывала с голой ступней хозяйки, лениво ловя лапой Дашины подвижные пальцы. Бегемот расположился на своем коронном месте… Издали казалось, будто он сидит прямо на коленях голубой «византийки».

— А ты че, уже дочитала? — подалась к Маше Чуб. — Ну и че он там понаписывал?

— Это он, — посуровела чтица. — А ведь я должна была догадаться. Помнишь, Мир сказал, что Женя и Лида назначили Рите встречу у Кирилловской церкви, потому что видели утром репортаж про аварию? И там впервые говорилось про диггеров…

— Ну?

— Я ведь тоже видела его в то утро, — бесцветно проговорила она. — И ни слова про диггеров в нем не было.

— Ты мне лучше вот что скажи, — нахохлила губы Чуб, недоуменно обсасывая за щекой собственный прокол. — На хрена он записку оставил? Зачем нужно было самому на себя наводить? Если бы не записка, я бы никогда ему не поверила!

— Он не оставил, — грустно постучала Маша пальцем по странице. — Он забыл о ней. Просто забыл. Он же не профессиональный убийца. Он убивал в первый раз…

— Зачем вообще писал?

— Он не писал, — индифферентно сказала Ковалева. — И не врал. Почти. Рита была самой яркой, самой активной из трех. Мир всегда ее выделял. Да и сама она выделялась. А Женя и Лида ревновали. Ведь когда дело упирается в парня, подруги кончаются, — вздохнула она. — В тот день Рита опять просилась с ним в пещеры, и Мир сказал ее подружкам… — Маша приблизила тетрадь к лицу и бесстрастно зачла с листа: «Она думает, все в жизни можно на абордаж взять грудью третьего размера. Иногда тошно смотреть, что она из себя строит. Не будь я джентльменом, назначил бы ей сегодня встречу под церковью у психушки. Да так, чтобы проторчала там до темноты. И не пришел бы… Потому что достала уже! Сто раз ей „нет“ говорил, а она все нависает». Он наверняка сказал, — пояснила она. — Он знал, Лида постоянно розыгрыши устраивает и почерк подделывать умеет. А еще они были первыми, кто мог заподозрить его в убийстве Риты. И он заранее сделал из противников союзников. Более того, сделал их виновными в ее смерти. И даже проколовшись с запиской, извлек из этого максимальную пользу… Он был умный.

— Да, не дурак. Во-первых, нас убедил, во-вторых, алиби получил, — загнула два пальца Чуб. — А прижали бы, на крайняк сдал бы двух этих дур, вместе с их приколом. Просто пока алиби было ему выгоднее, чем их признание… Но вот как он мог знать, что они точно ее напишут?

— Мог, — поджала губы Маша. — От Риты. Они встретились у Кирилловской еще днем, и она наверняка показала ему записку. И смеялась над ними. Потому что параллельно Мир назначил ей свидание сам.

— Втихаря?

— Втайне, — подтвердила Маша. — И в свою очередь попросил ее в шутку позвать на свидание сумасшедшего Митю. Представляешь, какая черная шутка: одна жертва приглашает на свидание другую?

— Митя — жертва? — поразилась Даша.

— Да. Дядя Коля действительно был случайным. Митя — вот кто должен был стать жертвой на следующий день. Мир мог бы убить родного брата.

Она вдруг поймала себя на том, что говорит словно о другом — абстрактном и незнакомом ей человеке. Мир, которого она знала, — Мир влюбленный; Мир, пробиравшийся с ней по темным и опасным Кирилловским пещерам; Мир, так страшно погибший по ее вине, выдернув ее из-под Катиных колес, — не имел и не мог иметь отношения к этому кошмару!

— Но в больнице началась паника, Митя сбежал. Он был в церкви. И видел мертвую девушку. И испачкался ее кровью…

— А потому испугался и не пришел!

— Я думаю, дело в ином, — кисло предположила Ковалева. — Увидев своего любимца в крови, его врач так испугался, что тот мог совершить убийство, что на следующую ночь запер его. Практикантка этого не знала, она ж не дежурила… А когда наутро нашли новый труп, Снуровский понял: Митя ни при чем. Потому и сказал нам: «Я могу поручиться за него головой — он не выходил из больничного корпуса». А Митя искренне страдал, убежденный: прекрасная девушка умерла оттого, что он «ее не любил», «был плохим» и не пришел на свидание. Он же сумасшедший, и факт, что ее убили на день раньше, не играл для него особой роли.

— Хорошо, — удовлетворенно почесала нос Даша. — А как Мир узнал про «страшный обряд»?

— От Кылыны… — подавленно признала Маша. — Он знал ее. Быть может, пришел к ней, как и мы. А потом прочитал мои шпаргалки и даже скорректировал обряд от себя, добавив к нему осквернение Лавры. Хоть я и не понимаю, зачем Кылына рассказала ему это? И почему, если уж рассказала, умолчала про третью жертву?

— И это ты меня спрашиваешь? — свысока вопросила Чуб. — Да влюбилась в него, как все вы! Он до Присухи женщинами, как подтирками, пользовался!

— Но Кылына могла сварить Присуху двадцать раз.

— Она не хотела, — убежденно возразила Даша. — Я бы тоже не стала, если бы кого-то по-настоящему любила. Знаешь, это ужасное чувство, когда человека на глазах у тебя так плющит. Когда от настоящей любви — совсем другое, в том сумасшествии что-то священное, огромное есть, тайна какая-то… А тут все просто, как рвота. Я не знаю, как сказать. Любовь от Присухи — будто протез, что-то не настоящее, убогое, жалкое. И страшное! Словно ты душу у другого оттяпал. Вот и знаю уже, что Мир убийца и сатанист, а как вспомню — так вздрогну! Мрак! — честно призналась Землепотрясная. — Но все-таки, — сменила тон она, — Кылына была не такая дура, как ты! Только полная дура будет другому доказывать: чтобы получить сокровища, дорогуша, нужно, пардоньте, убить меня! Правда, он все равно ее убил… Тупо, как свидетельницу. Очередная случайность. Представляю, как он тут облез, когда ты ему все по полочкам разложила и он понял, что случайно завершил невозможный обряд, а клад получить все равно не может, потому что теперь три конченых Киевицы припрутся туда ему мешать! Ты даже не понимаешь — ты нас всех под удар подставила!

— Он не мог меня убить! — выбросила Маша кисть с неопровержимым доказательством в черном переплете. — И моих друзей — не мог! Он хотел во всем мне признаться! Теперь я понимаю, что он пытался сказать мне днем… Он изменился. Он меня спас!