Лада Кутузова – Новогодние рассказы о чуде. Соловей, который пел зимой (страница 4)

Зина рассердилась: на него, а заодно и на себя, что попала к дуракам и теперь не может даже сбежать от одного из них.

– Мужчина, вы мне не даете поесть спокойно.

Она потянулась было за костылями, но тут ей вспомнились снимки в кабинете директора банка – сам маленький директор, его пышноволосая жена с померанцевым шпицем на руках, двое детенышей. Под пальмами, на фоне океана, на лыжном склоне, на веранде ресторана, в бассейне. Смеются, смеются, смеются. Даже шпиц их рыжий улыбается… В компании этих семейных фотографий Ельцин на стене казался просто милым дедушкой.

– Никто меня не любит.

Набивший рот Ушанка обрадованно потер руки, торопливо дожевал и попросил Зину перечислить самые яркие воспоминания.

– Не имею таких, – покорно призналась она.

– А если я предложу на выбор? Для релаксации – красивые уголки земного шара, океан, пляж с белым песочком. Для экстрима – восхождение на Арарат, сплав по реке Иркут. Амазония… Все это есть в моей мемотеке.

Зина впервые улыбнулась, и глаза Ушанки блеснули.

– Я нескромно допускаю, – быстро зашептал он, осмотревшись по сторонам, – что уже сейчас Нобелевка мне обеспечена. Мой научный проект заключается в том, что можно пересаживать воспоминания от одних людей к другим. Вы представьте! Один человек пережил прекрасное, и все смогут вслед за ним насладиться этими звуками, запахами, красками. И знания можно передавать. Трансплантация информации вместо пяти лет учебы в институте, потом немного практики, и специалист готов… А полеты в космос! Мы станем соучастниками великих открытий и подвигов. У меня, кстати, есть знакомый космонавт, на «Салюте» летал. Подарил некоторые эпизоды – звезды, яркие краски на фоне черного космоса. Не желаете?

– Ну вот, приехали, – вздохнула Зина. – Здрасьте, женившись, дурак и дура…

– Что сказали? – не расслышал Ушанка.

– Я сказала: давайте, валяйте! Согласна на воспоминания космонавта! – К Зине на минуту вернулась былая бесшабашность. – Я, кстати, в День космонавтики родилась. Где там эта ваша мемотека?

– Да вот она, всегда со мной. – Ушанка снял с себя шапку, шустро нахлобучил на голову растерявшейся Зине и завыл таинственно: – Начинаем трансплантацию воспоминаний! Раз, два, три… Елочка, гори!

Зина с отвращением сорвала с себя провонявший куревом головной убор. Ушанка подхватил его и, спасаясь от двух плечистых нянек, восьмерками забегал вокруг столов.

– Опять, паразит, ложку украл! – крикнула одна из них, широко разводя натренированные руки, чтобы не упустить беглеца.

Зина посмотрела на свой стол – а ведь в самом деле украл…

Через неделю, проходя по коридору, Ушанка заговорщицки подмигнул ей и похлопал себя по шапке:

– Копилка коллективной памяти!

Бред… Но если уж угораздило тебя родиться в этом театре, отнесись с уважением к репертуару – драматическому, комедийному. Заодно к реквизиту присмотрись. Ружье выстрелит, вода в стакане будет выпита, постель – смята, а бутафорское сооружение в углу сцены вдруг окажется машиной времени, которая издаст нездешний, только тебе слышный гул, замигает огоньками и помчит тебя, куда ты совсем не собиралась…

Зине несколько ночей снились странные сны, пересказать их было невозможно. А однажды днем, уже дома, допивая кофе, она вдруг вспомнила себя в невесомости, в спальном мешке, на космической станции. Надо было завинтить гайку на приборе, и она как раз собиралась это сделать – у мешка были прорези для рук.

Потом она испытала и вовсе невероятное. Ослепительный свет – ни огня, ни взрыва, ни пожара. Свет проникает на станцию через непроницаемые бортовые стенки. В иллюминатор виден человеческий силуэт размером с авиалайнер. Проплывающий мимо станции огромный человек с прозрачными крыльями и нимбом смотрит на Зину с такой любовью, что ей хочется разрыдаться от благодарности и спросить: кто ты, прекрасный незнакомец? И почему добр ко мне?

– Я, между прочим, за безногой тут ухаживаю, грязь за ней вожу. – Это соседка Ниночка жалуется кому-то по телефону.

Костыли. И окна квартиры как иллюминаторы. Космонавту Зине обязательно надо выйти в ставший опасным мир. А еще кухню хорошо бы привести в порядок, плитка отваливается. Для ремонта она наняла Мишу.

Дальше история будет о том, как прибились друг к другу двое обездоленных, инвалидка и гастарбайтер. Она наврала ему про возраст, убавив себе восемь лет. Он поведал ей о своей жизни. Работал на оборонном заводе, пока все в большой стране не развалилось. На заработки начал ездить, а жена загуляла. Дети сгорели в доме из-за телевизора…

Тогда Зина рассказала ему про космос и про ангела.

– Он улыбался мне. Но не так, как человек, а с восторгом, понимаешь?

– Не-а. Покажи.

Зина улыбается. Миша хохочет.

Ночью он гладил ее бережно, словно боялся принести новые страдания изувеченному женскому телу. Последний раз Зина чувствовала себя такой беззащитной и одновременно защищенной только в детстве. А еще ей стало очень-очень жалко себя и Мишу.

Борясь с этой слабостью, она бестактно спросила:

– Когда у тебя последний раз любовь была?

– Давно. Как развелся, ничего не хотел…

Вскоре Миша устроился ремонтировать богатую квартиру в Подмосковье. Хозяйка капризничала, бригадир обманывал, и только штукатур по фамилии Попеску сочувствовала Мише. У этой Попеску – ни морщинки под глазами, грудь мягкая и глаза бархатные, как июльское небо в полночь над родной Рыбницей.

– Михаил, ты скажи этой Зине, что к тебе сестра приехала. Мы с тобой у нее жить вместе начнем.

Миша истуканом замер в пыльных объятиях штукатурщицы.

– Не, я Зинку обманывать не буду.

Бригадир, спускаясь со стремянки, заржал:

– Дурак ты нищий! Нужен, что ли, будешь своей Зинке, когда она на ноги встанет? Нормального найдет, а тебя мокрой тряпкой погонит.

Домой Миша пришел с разбитым носом.

Другой работы не было. Решили обменять квартиру на меньшую.

– Зинаида Сергеевна, зачем вам Москва? Берите уютный домик в Верее. Гарантирую свежий воздух в ваших легких и кучу денег у вас в кармане. Ну что, отметим такое решение? – предложил риелтор, разливая по стаканам принесенную с собой водку.

Миша даже не пригубил спиртное. Этот человек показался ему страшным, как самая черная ночь, в которую душегубы выходят на свой промысел…

– Женщина, он же вас использует! Его депортировать надо! – кричал риелтор, хватаясь за притолоку, и грозил толкавшему его Мише. – Я тебе, гад, припомню. В лесу зимой наручниками сам себя к дереву пристегнешь, а ключик выбросишь!

Москва стала в то время гиблым местом. Квартирный вопрос не столько портил москвичей, сколько убивал их, а жестокосердая столица словно не замечала потерь. Постоянно прибывающие провинциалы наполняли ее своей энергией, даже говор новый у Москвы появился. И внешность поменялась. Вроде вчера еще была твоей задушевной знакомой, а сегодня ведет себя как ушлая бизнес-баба: фасады увешаны рекламными щитами, на первых этажах огоньками сверкают казино, углы облеплены ларьками.

Приезжие не брезговали никакой работой. Столица не стеснялась этим пользоваться. Самые удачливые из них расселись в офисах, принялись листать на досуге глянцевые журналы про ритмы мегаполиса, издаваемые для них другими провинциалами, и через англоязычную газету поздравлять друг друга: «Happy birthday, Sasha!» – как раз под объявлениями проституток.

Ночь за окнами белела, становилась недолгим зимним днем, и Зина видела себя летящей низко над землей – над заснеженными полями, по московскому небу, мимо куполов Блаженного, над крышей «Националя», над усталым Ломоносовым с голубем на голове. В ее Москве пестрел шарфами и звенел голосами каток на Чистых прудах. В комнатах с высокими потолками бабули дымили сигаретками, допивая кофе из фамильного фарфора, и тявкали вредные собачки под их руками. А две старые школьные подруги на свежем морозце неспешно мерили шагами отлогие переулки Ивановской горки…

В последний день декабря Зина со вздохом заметила:

– На праздничный стол поставить совсем нечего.

И, собрав кое-что из старых, хранившихся в буфете сокровищ, отправила Мишу на блошиный рынок. Там стояла кривоватая новогодняя елка, неподалеку от нее сидел на цепи пьяный медведь и шныряли в толпе беспризорники. В торговых рядах обнищавшие профессора палеонтологии скучали рядом со своим товаром: закрученными в рожок аммонитами, рогатенькими трилобитами, чудовищными рако-скорпионами. Гуманитарная дама читала «Новый мир» над собственноручно вышитыми платочками. Продавцы разложенной прямо на асфальте космической меморабилии пили чай из термосов и, поджидая покупателей, играли в шахматы.

От одного развала к другому деловито переходили остроглазые интуристы, по дешевке скупая бюстики, досаафовские значки и прочие артефакты континента, который раскололся и ушел под воду. Это ж надо, вчера еще непотопляемым казался. А сегодня где он? Только последние пузырики прорываются на поверхность да мусор всплывает: пестрый тряпочный скарб, вымпелы какие-то, золотом по красному, антикварная рухлядь, старые книги, древние жестянки из-под монпансье, расчлененные пластмассовые пупсы с руками на длинных веревочках.

Удачно продавший Зинины ложки и вазочки Михаил сделал несколько кругов возле меморабилии и – была не была! – азартно поторговавшись, купил Зине подарок.