Лада Кутузова – Новогодние рассказы о чуде. Соловей, который пел зимой (страница 3)
Бульон оказался действительно целебным, у Максима Георгиевича прошла голова, а Тузик прекратил прихрамывать, потом они с Артемом смазывали замок, то есть Максим Георгиевич смазывал, а Артем стоял рядом и ковырялся в носу, наблюдая свое отражение в большом старинном зеркале, а на замечание, что ковырять в носу некрасиво, согласился, что вообще-то некрасиво, но в этом зеркале красиво, потом Маша сходила за остатками вчерашнего торта, и они пили чай, Максим Георгиевич завел проигрыватель и учил их сворачивать из салфеток ушастых зайчиков, и, пока мать с сыном, одинаково склонив к левому плечу головы, возились с салфетками, он думал о том, что, если она решит расстаться с тем мужчиной, он позовет их жить к себе, почему нет, в квартире есть свободная комната, Артемка будет ему вместо внука, а Маша – вместо дочери, которой у них с Анюткой так и не случилось, нет ничего хуже одиночества, он знал это наверняка и потому очень хотел, чтобы они не догадывались о том как можно дольше. Лучше бы, конечно, никогда.
Заведующая банковским баром Зина была женщиной полной – из тех силачек, которых и не ущипнешь так просто. Вроде ухватил пальцами тугое, как мячик, тело – вот оно! – но нет, не поддается пальцам упругая плоть.
Потрогать Зину хотелось многим, а однажды ее бой-бедра поразили воображение самого директора банка. В его кабинете надо было передвинуть сейф, и водитель директора пыхтел рядом с железной махиной, обнимая ее, наклоняя, подталкивая ногой. Но махина не собиралась откликаться на его отчаянное танго. Тут вошла Зина. Она поставила поднос с директорским ланчем на стол, отстранила водителя, игриво так двинула бедром, и… сейф переместился. В тот момент директор словно впервые увидел Зину.
– Больше ничего у вас тут подвинуть не надо?
Она кивнула на массивный кожаный диван в кабинете.
Потом Зина неоднократно обнимала директора на этом диване. Летом диван был липкий, зимой – холодный, но кто такие мелочи замечал?
По вечерам, когда банковские комнаты наполняла темнота, а коридоры – тишина, в баре, наоборот, становилось ярко и шумно. Там, за душевно накрытым столом, собиралась компания, две парочки: директор и заведующая баром, водитель и судомойка. Из закромов извлекалось все самое вкусное, тщательно отобранное и обнюханное Зиной на предмет свежести, с любовью взбитое, обжаренное, запеченное, украшенное кинзой и молодым лучком.
Судомойка жевала без остановки, как гусеница. Она наголодалась за предыдущие годы: перед тем как попасть в банк, работала научным сотрудником в НИИ. А Зина налегала на спирт «Рояль». Алкоголь постепенно делал свое дело: руки и ноги становились смелыми, в голове две тонкие палочки начинали отбивать ритм. Тата-дада-дада… Алэ вэнэ, Милор…
– Давай «Милорда», Зинуль!
Это был ее коронный номер. Зина взгромождалась на стол и самозваной русской Пиаф тяжело шла по нему, сметая все на пути: бутылки, розетки с недоеденной черной икрой, тарелочки с подкисающими салатами, стаканы.
– Алэ вэнэ, Милор, вуз ассуар ма табль!
Если Эдит была парижским воробушком, то Зина – крупной и крикливой птицей Восточно-Европейской равнины. Она трясла юбкой в такт своей песне, по очереди обнажая сильные ноги.
– Иль фэ си фруа дэор – правая! Иси сэ комфортабль – левая! О-па!
Глядя на нее, директор банка хватался то за сердце, то за край стола, словно это был не стол, а борт корабля, последнее спасение перед разбушевавшейся стихией. Руки у него были маленькие, похожие на птичьи лапки. Эх, господин директор, не ходили бы вы в народ из своего кабинета, и все бы хорошо закончилось. А теперь уж поздно: семибалльный шторм начался, корабль скрипит, брызги в лицо летят.
Зинины габариты никак не вписывались в современное представление о красоте. В моде была худоба, и все мужское население – банкиры, дворники, старики, школьники – знало, как выглядят супермодели. Все-таки девяностые годы стояли на дворе, не какие-то там пыльные семидесятые.
Но директор завороженно смотрел на мелькавшие перед его лицом коленки Зинаиды, на ее телеса, выпиравшие из недлинных чулок со стрелками. Прародительница смертных, спаси… Чулки были на подвязках, а сами подвязки исчезали в черных коррекционных трусах. Ну и что, что коррекционные? Не нужны ему тонконогие красотки в шелковом белье. Неинтересны ему эти травленные перекисью, эпилированные холодные рыбешки. Ему земную Зину надо!
Страсть эгоистична. Зато со страстью не заскучаешь. У нее ноздри раздуваются и огонек горит в глазах. По большому счету, страсти плевать на вас. И разговор ее с вами будет коротким.
А любовь жалостлива. Любовь тихонько плачет, предлагая забрать ваши страдания себе. Эта зануда, жертвенности полная, будет следовать за вами, обеспокоенно заглядывать в глаза и предлагать то чай, то микстуру. И, что особенно раздражает, она ничего не требует взамен. Быть ее объектом означает постоянное чувство вины. Хуже такого – только когда вы за кем-то с микстурой ходите и плачете, сами в любовь превратившись. Привязанность к другому – это одна из самых тяжких несвобод. Это плен, подвластность, подчиненность, рабство, узда, оковы, кабала.
Если б директор намекнул, Зинаида бы его на руки взяла, маленького, и баюкала, про серенького волчка напевая. Но ему хотелось просто сгореть, отполыхать дотла, опять возродиться в сладких муках в огне ее необъятных бедер и… уехать домой.
Зина глубоко в глаза никому заглядывать не собиралась. Поэтому – «лэссэ ву фэр, Милор». Что в переводе с французского означает: да здравствует свобода всех и каждого друг от друга. Без слез обойдемся. Ведь я всего лишь портовая девушка, Милорд… Тата-да-да-да-да!
Грех так кутить, когда страна голодает. Одним поздним вечером эти четверо выехали из банка, и на скользкой дороге их «Мерседес» лоб в лоб столкнулся с грузовиком. Маленького директора выбросило в окно, он скончался на месте. Тела водителя и судомойки, спрессованные вместе с конструкциями иномарки, спасатели достали через два часа, срезав крышу. А заведующая баром выжила. Но ногу ей пришлось ампутировать почти до колена.
Выписной эпикриз состоял из непонятных терминов. Странно было прочитать в этой медицинской шифровке простые и, как показалось Зине, насмешливые слова: «История жизни. Вредные привычки отрицает. Контакту доступна».
Вернувшись домой, Зинаида сдала комнату влюбленной паре. По ночам из-за их стенки доносились звуки, будто крупная рыбина бьет хвостом и плавниками, стремясь вернуться в родную стихию. Это подслушивание было единственным, что причащало Зину к жизни.
Когда молодые съехали, она два дня просидела на кровати, подсунув подушку под культю и перебирая телевизионные каналы. Несуществующая ступня болела – Зинино тело не хотело осознавать потерю. Наверное, дерево так же гонит соки к спиленной ветке, к старой памяти изумрудным листьям. А листья уже свернулись в трубочки, догорают в куче садового мусора.
На третий день Зина напилась водки, проглотила все таблетки, какие нашла в тумбочке, включила Пиаф. Подумать только, Милорд, достаточно одного корабля, Милорд. Корабль уплыл, и все кончено… Вы плачете, мой господин?
Это, без сомнений, была попытка суицида. Зина попала в психушку.
На этаж там вела тяжелая дверь с глазком и пятью засовами, зато палаты были без дверей. В женском отделении жались к стенам бездомные пенсионерки в своих когда-то домашних байковых халатах и анорексичные молодухи. В мужском пациенты в оранжевых брезентовых штанах – так наряжали потенциально буйных – тоже вели себя смирно. В мужском вообще чудеса творились: сумасшедшие хотели казаться нормальными, нормальные косили под дураков, но как-то однообразно, словно по медицинским учебникам они симулировали – без того танца фантазии, который свойственен настоящему безумию.
Большой шум случался только по вине Ушанки. Этот псих был натуральным. На его голове красовалась шапка из облезлого зверька. Если кто-то отбирал у него головной убор, Ушанка по-детски неутешно рыдал и, закрывая руками лысину, кричал, что его мозг теперь простудится. В конце концов доктора махнули рукой на чудака.
Хотя, возможно, Ушанка все хитро рассчитал. Меховая шапка смягчала удары, а лупили Ушанку неоднократно. За чрезмерное любопытство. За то, что в больших количествах воровал и прятал под чужими матрасами алюминиевые ложки. За то, что сигареты без конца клянчил.
– Деньги, деньги, деньги… Деньги портят человека! Особенно если они ворованные! Воруем, веруем, воруем, веруем… Так, во что веруем? – Ушанка подсел со своей миской к Зине, когда та обедала у окна. Голос у него был несерьезный, будто у Буратино, который решил притвориться старичком.
– Ни во что не веруем. – Зина недовольно покосилась на бледное одутловатое лицо Ушанки и стала смотреть на улицу, где загорала на солнце стая одномастных дворняжек.
– И в жизнь загробную не верите?! – удивился он, шумно хлебая казенный суп с тонюсенькими ошметками курятины. Несчастная курица была жертвой взрыва, ножом так расчленить птицу невозможно.
Зина кивнула на потолок:
– Там что, есть кто-то? – Она словно ждала сообщения о только что сделанном открытии. – Хотите сказать, моя душа существует?
– И-и-и, милая моя… Бабочка в коконе, и та подозревает, что у нее имеются крылья… Ну хорошо! Перечислите, кто вас любит.