Лаблюк – Боги с Нибиру. После вчера… 1-й том из 3-х томов (страница 8)

Утки давали ежедневно – одиннадцать яиц, а гуси – шесть. Григорий съесть, не в состоянии был столько – за день, не то, что за присест. Соседка Дуня подсказала, чтобы их продавал. Какая-никакая, а рубль в дом – упал, и упрекнуть никто не мог, что не работает он, бомж. Домашнее хозяйство своё – ведёт исправно, на хлеб тем зарабатывает. И масло.

Водку не пьёт, вино сухое у соседки, в обмен на яйца – иногда берёт. Но, кто об этом знает, тем более, что с ней его и приговаривает. А чтобы не стоять в прилавке, яйца сдавал другой соседке. И пусть – дешевле вдвое, зато на рынке – место не оплачивал, и время на торговлю не терял. С соседками обоими дружил. Их обожал.

С козою быстро подружился, доить её было легко. Варить сыр вкусный научился из молока отжатого. Сыворотку, отходы пищи – птице, собачке скармливал.

– Тебе сам бог велел – выращивать уток и гусей – советовала Дуня, по-соседски. Родник у дома – благодать! Таскать для птицы воду в бассейн не нужно; плюс за плетнём склон в гору – с травой обильной, а слева – поле, для живности корм всесезонный – только мечтать. Зимой – морозы, снег – бывают редко. Немного комбикорма купишь, мешков пятнадцать-двадцать, травы, чуть-чуть подкосишь. Еды на зиму хватит – для тварей бессловесных. И зиму быстротечную, ты проживёшь – спокойно, не беспокоясь о подопечных. И те довольны будут – не брошены и не голодные. И ты сыт, кой-какие деньги.

Прошло немного времени. Казалось – Гриша жил здесь с детства (в другой, быть может, жизни). Хозяйственником стал. Был сыт, одет, обут, пригрет, и сам себя не узнавал. Что будет так – не представлял.

Но на душе легко было – не часто. Родителей, он вспоминал – нередко. Любил он их – таких никчёмных, и родных. Хотел бы видеть их весёлыми, знать – живы ли на свалке… или «ушли», и похоронены в канавке, без знака номерного, как собаки.

Собрав немного денег, решил съездить в Ростов – следы родителей на свалке отыскать. Чтобы за живностью смотрела, договорился с Дуней, а сам отправился – с надеждой, что их найдёт, со свалки заберёт. И обустроит родителей своих. Не в Прасковеевке, в Текосе. Недалеко. Лишь бы нашлись. Дай Бог!

За Военведом [17],9 ранним утром, лишь солнце осветило землю, на главной свалке города, бомжей расспрашивал он долго, показывал им фотографию родителей… Всё было тщетно, никто не узнавал их, глаза пряча…

– Таких здесь не было, быть может – сбоку, рядом или на свалке за Аксаем…. Не видели. Не знаем – те отвечали, глаза уставив в землю, будто стеснялись, что-то рассказывать тому или боялись…. Кого, естественно – не знал. Но понимал – продолжить поиск нужно обязательно – ему.

Он понимал прекрасно, что не желают правду говорить бомжи – о жизни свалки, но подступиться – как, не знал. И денег не было – платить за инфу и, если были…. Сколько бы, не дал, то обманули и, наврав – по ложному пути послали, а правду – так и не сказали.

Он, пригорюнившись, присел в сторонке – понимая, что уходя, нить оборвёт – единственную. Хотелось выть от боли, горя, злости, и безысходности, горюя.

Он, сдерживаясь, тихо крикнул – бомжи сволочи! Это мои родные: мать, отец. Вонючие отрепья! У вас, наверно – детей нет?! И не было?!! Они вас бросили?!! И правильно! Пипец! А я ищу – освободившись с малолетки! Вы суки! Твари! Мрази! Да будьте прокляты, скоты безмозглые, блохастые! Мне вас не жалко! Вы уроды!

Опомнившись, что за слова свои ответ держать придётся, плюнул в их сторону и приготовился к разборке.

Он не боялся. Шепча тихо – вас презираю, гады! В душе молился и, ждал нападения, не ожидая ни откуда – помощи.

Бомжи собрались вместе, обидевшись на оскорбления. Гул недовольства – угрожающей волной, шёл в его сторону.

– Ну, что вы медлите! Трусы поганые! – Григорий крикнул им.

Рвите шакалы, разрывайте! Твари!

Истерика накрыла.

Хотелось кинуться на них. Глупость желаемого понимал, но не владел собой, и был готов к печальному исходу, с тоской в душе – затих.

Бомжи подвинулись к нему. В руках ближайшего был нож для рубки мяса. Он был похож на мясника – из фильма-ужаса.

Глаза блестели и, скривился рот, чуть приоткрывшись. Со лба тёк пот. Морда оплывшая от перепоя, и отравления денатуратами, настойками и брагами – подрагивала от желания и напряжения, стать первым среди равных и наказать обидчика зарвавшегося.

Григорий, приготовился к удару. Он понимал – скорей всего, к последнему. – Единственному.

Собравшись, плюнул тому в лицо и, в глаз попав. И прошептал – какой ты – гад! Я – смерти рад!

Глаза подняв, простился с солнышком, пред ним бы на колени стал, но эти гады возомнят, что струсил – перед ними стал, и о пощаде молится. Он напоследок улыбнулся, подумав – скоро встретимся. С отцом и матерью – родимыми мы воссоединимся – на свете том, раз не пришлось на этом.

– Ша! Кипиша не будет! Разошлись! – услышал Гриша голос властный – из-за тюков сырья вторичного, из самосвала вываленных – только-что.

Услышали меня! Я вам сказал, бродяги! Ша!

Бомжи послушались не прекословя, и разошлись – неторопливо.

Нож спрятав – бомж, что крови жаждал, шаг отступил и…, развернувшись, вмиг за другими поспешил. – К участкам мусор разбирать – искать еду, одежду, и бытовые принадлежности, чтобы продать, на барахолку отнести или на что-то поменять, для жизни интересное, или на съестное.

– Ну, что стоишь, как столб? Ко мне на цирлах быстро! – команду для себя услышал Гриша – явно.

Но не привык он бегать по приказу, а не послушаться? – Тот спас его и старше возрастом…

– А можно было пригласить, не опуская? На цирлах не привык ходить…, на воле и на малолетке.

– Послушай, шелупонь, тебе что-то не нравится? Позвать бомжей обратно? С тобою враз – расправятся, и глазом не моргнёшь. Отсюда – в ад отправишься!

– Хотели, чтобы склеил ласты, заточке дали б волю. Я подойду из благодарности, что умереть не дали. Благодарю душевно. И не боле.

Он подошёл к авторитету свалки.

– Не скрою, что был зол, за равнодушие к беде – моей проблеме. Сорвался, понимая, что не найду родителей, коли сейчас след потеряю. А он сюда вёл. Нет другого.

– Беда, проблема. Здесь без беды нет никого. Мы все – одна дилемма. Дай фотографию, он Грише приказал.

Григорий фотографию отдал.

Тот посмотрел мельком на двух людей, в бомжей ещё не превратившихся и, усмехнувшись, сменив тон, сказал, чуть мягче. – Я помню их. Они здесь были…, но недолго. Зиму лишь вытерпели. Проблемные… Держались стойко.

– Живы они! Мне этого довольно. Скажите, где искать их мне? Прошу Вас – помогите найти отца и мать. Я не могу их бросить, помирать без моей помощи…. Они мои родители.

– Я слышал – собирались жить на острове Зелёном.

– Я знаю этот остров, почти на Театральном; квартал правее, смотреть вниз – чуть ниже Театральной площади. Восточнее.

Спасибо Вам за то, что подсказали, где их искать. Я очень благодарен за помощь Вашу, за своё спасение.

Не буду больше Вам надоедать!

– Давай! Отсюда сматывай, пока не наказал – за грубость и непослушание. И больше никогда сюда не забредай. Бомжи, узнаешь – сущности злопамятные.

– Прощайте! Убежал, что сил осталось у меня, после эмоций выброса негодования.

И он, как мог, со всех сил побежал – в сторону части войсковой. Бежал, пока в дыхалке и в ногах на бег хватало силы.

Твердил – спасибо Боже мой!

Почти не помнил – как он до поста ГАИ добрался, а там троллейбусом до Военведа. Оттуда к рынку старому – в автобусе; затем до Красного Аксая на трамвае.

Вскоре бежал, с надеждой – по понтону, соединяющим – Ростов с Зелёным островом, через протоку Дона.

Найдёт своих родителей – он был уверен. Ему казалось – факт закономерен. Не зря же он приехал их искать, и утром жив остался, когда вспылил на свалке…. Значит, судьба благоприятствует. Никто не помешает, не воспрепятствует – найти их, им помочь.

Сомненья прочь!

Вот, только знать бы, где искать? Спросить бы у кого. Вернуться и спросить понтонщиков?

Он повернув назад, направился к ответственному – за получение оплаты за проезд с машин… Он должен знать бездомных бомжиков….

Спросил.

Глава 4. В ресторане

Немного подождав, напомнил о себе официанткам. Одна из них, из-за стола поднявшись, приветствуя натянутой улыбкой, в ассортимент входящей ресторана, неторопливо подошла к нему – невзрачному. Словно с небес спустилась – к недостойному.

Заказывая овощной салат, шашлык и соус, Влад вытащил из пачки полной сотню и, положив на край стола, прикрыв салфеткою наполовину.

Советских денег не было, не смог бы расплатиться за обед – иначе. Купюра крупная, но не имелось мельче. Пришлось светить то, что имелось и, заодно – валюты действие проверить на пигалицах идола наживы. Как представлял, те – корыстолюбивы.

Одновременно постараться разузнать – о месте рядом с рестораном. Для этого он, как бы невзначай валюты пачку показал официантке и, заведя с ней разговор, представился – в дороге журналистом. (Вчера просматривал газету Вести; фио запомнились – известные)

– Меня прислали в городок ваш замечательный, для подготовки репортажа о красавицах, о единении с природой и казачках, о дивных берегах донских, местах прекрасных. Заветных, удивительных, чудесных.

Открою Вам секрет – мне здесь понравилось. Великолепие и красота. Казачки! Те, прекрасны – лепота!

Пытаясь говорить оригинально, чтобы от местных отличаться кардинально, он подбирал старательно слова и говорил, смотря в её глаза.