Л. Шпыркова – Мирелир, книга желаний (страница 1)
Л. Шпыркова
Мирелир, книга желаний
1.Тёмный колодец
Одиночество опутывает человека, как паук свою жертву, которая не может шевельнуться, и только жалобно жужжит. А потом замолкает. Навсегда. От нее остается только оболочка. Пустая.
Из книги «Дневник социопата»
Людвиг
Это был славный мышонок, на него можно было смотреть часами. Он весь день суетился в своем вольере, то грызя что-нибудь, то снуя туда-обратно, из маленького домика в укрытие, заменяющее ему норку. Оттуда высыпалась стружка и летела мелкая соломка, а потом высовывалась усатая мордочка и бусинки-глазки настороженно осматривали его маленький мир, огороженный дощечками. Клетку для мышонка сделал школьный электрик, он же по совместительству столяр, и мышонка торжественно поселили в Уголке Природы – в угловом классе, где не было никаких занятий, так как он не подходил по размерам, а требования на этот счет были строгие. Это помещение раньше звали Уголок для жалоб и плача, многие приходили сюда просто поговорить со стенами. Ну, не многие, а некоторые. Точнее – одна девочка, которая открыла его для себя именно в этом качестве: чтобы было где поплакать. Потом и случилось это: Эмиль, сын школьного мецената, богатого эмигранта из Турции и члена Совета Попечителей, принес его в кармане своей курточки и подбросил на стол учительницы математики, когда та отвернулась к доске, чтобы нарисовать на ней Пифагоровы штаны. В классе началось хихиканье, все ждали, что будет дальше. Учительница, взвизгнув, схватила энциклопедию и подняла тяжелый том над крошечным созданием.
– Щас она его прикончит! – плотоядно сказала Большая Берта, ерзая от возбуждения на стуле, готовым в очередной раз перевернуться от этого привычного для него движения. Остальные замерли.
Реплика отрезвила учительницу. Она увидела двадцать пять пар глаз, услышала дыхание двадцати пяти учеников, и вдруг, вместо того чтобы прихлопнуть мышонка, положила книгу на стол, а мышонка взяла в руки. Он обнюхал ее ладонь.
– Какой милый!
Он и вправду был милый, а главное необычный. Будь он серый, как полагается мышам, или даже рыжеватый, как полевки, но нет! Он был серо-белый, пестрый. И это вкупе с черными глазками, крошечными ушками, а главное – отважным характером не только спасло ему жизнь, но и обеспечило кров и корм. Директор разрешил оставить «этот необычный экземпляр и образец городской мутации» для наблюдения.
Да, он был очень мил, но вскоре многие потеряли к нему интерес. Да и особо некогда было навещать питомца, ведь нужно было пройти весь учебный корпус, чтобы добраться до Уголка. Только Лиззи Крузер продолжала навещать его, и она дала ему имя – Людвиг. И она приносила ему кусочки засохшего сыра и соломку, которую он быстро затаскивал в норку. Лиззи делала это потому, что у нее никогда не было своего питомца. И друзей в школе не было. Все девочки, кроме нее, плясали под дудку Большой Берты, а Берта не любила независимых. Лиззи была такой, и в списке жертв занимала почетное первое место. Ей клали на сиденье кнопки для плакатов, лили клей, рисовали на ее столе, даже сломали его один раз, и отцу пришлось оплатить ремонт.
А однажды… Это случилось спустя месяц после ее «усыновления» Людвига. В раздевалке спортивного зала Лиззи сунула руку в свою сумку с формой, и рука наткнулась на что-то непонятное. Она непроизвольно обхватила этот предмет, и медленно вытянула руку. Наступила тишина, все девочки смотрели на Лиззи, а та глядела на маленькое пестрое тельце с хвостиком, лежащее на ее ладони. Неподвижное тельце, уже закоченевшее, и холодное.
– Это перебор, – сказала Зое, посмотрев на Большую Берту. – Зачем так?
– Ах ты, толстая крыса! Кусок дерьма, обломок гена! – крикнула Лиззи, подлетев к своей мучительнице.
– Сама ты обломок! От своего больного папашки!
Берта, превосходящая всех в классе весом и ростом, не ожидала, что Лиззи вцепится в нее и крутанет так, что она врежется в скамью. Девочки мигом образовали круг и начали ритмично хлопать в ладоши, словно это был боксерский ринг.
– Давай, Лиззи, врежь ей как следует! – стали раздаваться голоса. Лиззи уворачивалась, пользуясь своей реакцией, но несколько раз ей прилетело, и неизвестно, чем бы закончился поединок, если бы стоящая на страже Полин не крикнула:
– Сюда идет тренер!
Кто-то метнулся к своим шкафчикам, кто-то ставил на место перевернутые скамьи. Лиззи и Берта стояли, тяжело дыша, друг против друга. Внезапно Берта протянула Лиззи руку и сказала:
– Мир, ты согласна?
Если бы это произошло раньше, до Людвига, и не было упоминания отца, Лиззи приняла бы предложение буллерши. Но то, что та сделала, было непоправимо. Поэтому Лиззи сказала, плюнув на пол:
– Еще раз достанешь, убью! И не смей трогать моего отца!
Берту и Лиззи опрашивал встревоженный инцидентом директор школы.
– Это она!– кричала Берта. – Украла мышонка, а он сдох. Задохнулся в ее вонючем ранце. Она украла его, все знают, что она его обожала. Бегала к нему на свидания. Мой Людвиг, ты мой единственный! Она чертова извращенка, господин директор!
– Это правда? –в голосе директора послышались металлические нотки.
– Правда, – ответила Лиззи, не в силах ничего больше добавить из-за спазма в горле.
– Твой проступок мы обсудим на учительском совете. А пока передай своему отцу, чтобы он пришел в школу.
– Он… болен. И я не крала Людвига!
– У нее отец парализован, господин директор, – с улыбкой сказала Берта.
– Я, кажется, тебя не спрашивал. Иди, Берта. И ты, Элизабет. И не вздумайте снова затевать драку, иначе обе будете отчислены.
Домой Лиззи пришла с распухшей нижней губой, царапинами на лице, синяками на руках, но с чувством глубокого удовлетворения.
Никто не спросил, что с ней случилось. Было не до ее ссадин и царапин: отцу стало хуже.
Мама
В том, что мама погибла, Лиззи винила себя. Однажды она увидела отца в городе с какой-то незнакомой женщиной. Они вышли из машины, это не был автомобиль отца, а гораздо более старое авто. Лиззи увидела их в экскурсионном автобусе, когда их класс повезли в городской музей.
Она сидела у окна, солнце слепило глаза, но ей не хотелось опускать шторку. Была весна, и после зимы хотелось немного загореть. Они жили за городом, в поселке, где можно было встретить на дороге не только чужую собаку, но и змею, выползшую из подвала дома Катерсов, знаменитого тем, что два года назад у них в фундаменте завелось столько змей, что пришлось травить их газом приехавшей бригаде. Некоторые, видимо, особенно умные змеи поняли, что надо делать, и им удалось избегнуть суровой участи. Время от времени они попадались на пути отважных пешеходов, которые начинали бить несчастных неядовитых, но вонючих змей чем придется. Из-за змей все отказались от привычки загорать на пустом поле, и Лиззи стала бледной. Как шампиньон. Так шутила мама: ты не бледная поганка, милая, ты просто шикарный шампиньон!
И вот в автобусе, подставляя лицо солнышку, Лиззи вдруг увидела их: блондинку и отца. Автобус проехал городской суд, остановился на перекрестке, отец остался позади. Но Лиззи была уверена, что не ошиблась: буквально вчера мама подарила отцу эту голубую рубашку, рубашку цвета неба. И его спутница тоже была в голубом, они показались сначала двумя цветками на фоне желтого здания мэрии. Что они там делают?
– Пусти, мне надо выйти! – закричала Лиззи. Она кричала это Говарду, который дремал на соседнем сиденье, вытянув длинные ноги под кресло впереди. Красавец и капитан команды по бейсболу, Говард, покоритель сердец старшеклассниц, в поездке был сопровождающим. То, что он сел рядом с Лиззи, было чистой случайностью: зайдя в автобус последним, он и получил последнее свободное место.
Вздрогнув от ее истошного вопля, парень нехотя подтянул ноги и взглянул на девочку.
– Что случилось? Зачем тебе надо выйти? Мы и так скоро приедем.
Сидящая за ними Полин громко сказала:
– Наша засирушка хочет пи-пи. А горшок дома забыла.
Раздался смех одноклассников, кто-то свистнул, свист подхватили мальчишки. Поднялся невообразимый гвалт.
Лиззи уже стояла в проходе и пыталась достать сумку из отделения для багажа над головой. Но сумка не вылезала, зацепившись за что-то. Стоящий рядом Говард одним движением вытянул ее и подал Лиззи.
– Краузер, у тебя действительно серьезная проблема? Мы не можем просто так тебя высадить, я спрошу госпожу Болд и, если она разрешит, сделаем исключение.
Он отошел к учительнице, сидящей впереди, вернулся. Покачал головой.
– Что? Нельзя?
Говард улыбнулся:
– Тебе можно.
И засмеялся вместе со всеми.
Спустя минуту Лиззи стояла на остановке, глядя вслед уходящему автобусу. В окно Кристин корчила ей рожи, высовывала язык и тянула себя за уши. Лиззи тоже показала ей жест, за который в другом месте ее бы взгрели. Она повернулась. Прямо за спиной был туалет.
– Придурки! Мне не надо в туалет! Сами идите писайте!
Но ее никто не слышал. От досады она пнула ногой урну для мусора, но тут же взвыла от боли, ушибив большой палец правой ноги.
Отца она не нашла, а домой приехала с рейсовым автобусом, отдав последнюю мелочь за билет.
– Папа, я тебя видела в городе, – сказала она отцу на следующий день. Они завтракали всей семьей.
– И что? А где? Ты что, не поехала в музей? Прогульщица!
– Я ездила. Мы проезжали в центре, ну, где площадь, перед поворотом, я смотрю: ты с какой-то тетей куда-то идешь.