Л. Шэн – Прекрасный Грейвс (страница 43)
– Так почему же все заняло несколько часов? Я про операцию, – спрашиваю я.
Она смотрит на меня, удивленная тем, что я с ней заговорила. Ее взор устремляется на мое обручальное кольцо, и слезы снова наворачиваются на ее глаза. В смущении я спрятала руку под бедро.
Она прочистила горло.
– Он скончался не сразу. Мы пытались остановить кровотечение и установить степень повреждения разорванной ткани мозга.
– То есть даже если бы он и выжил, то… – Джемма прижимает к носу скомканную салфетку. Кое-где на ее влажных щеках и губах прилипли кусочки салфетки, но никто ничего не говорит.
– Рассуждаете верно, – мягко произносит Сара, протягивая руку, чтобы коснуться колена Джеммы. – Реабилитация длилась бы очень долго, и, хотя это не входит в мою компетенцию, я бы сказала, что последствия травмы мозга были бы катастрофическими. Он бы не смог жить так, как раньше.
– Спасибо, Сара… Спасибо за разъяснения, – благодарю я ее. В какой-то степени это успокаивает. Понимать, что Дом был избавлен от тяжелой участи пребывать в длительной коме.
Джемма окончательно срывается, берет обе наши руки и говорит:
– Мне так жаль, девочки. Я прекрасно понимаю, как вам, наверное, сейчас тяжело сидеть вместе в одной комнате. Хочу сказать, что то, как вы вдвоем справляетесь с этой непростой ситуацией, лишний раз подтверждает, почему Дому было трудно определиться с выбором.
Мы с Сарой испуганно переглянулись. Наверняка ей тоже не нравится, когда о ней отзываются, как о паре облегающих портков. Мое отношение к Саре никак не связано с моей любовью к Дому, а, скорее, связано с тем, что она лично не подозревала о моем существовании и поэтому не делала мне ничего плохого.
– Все в порядке, – отрывисто говорит Сара. – Сейчас это уже не имеет значения. Мы все любили Доминика.
Наконец, Джо выходит из комнаты Дома и рассказывает Джемме и Брэду о всяких предстоящих бюрократических делах. Он положил руку мне на плечо.
– Позвони кому-нибудь из близких. Я не выпущу тебя отсюда, пока не удостоверюсь, что о тебе есть кому позаботиться.
Хоть я и боюсь сейчас брать трубку, я понимаю, что это необходимо. Я достаю свой телефон и запираюсь в комнате Дома. При одном только его запахе на меня накатывает новая волна слез. Здесь все еще витает запах его постели, лосьона после бритья, его белья для стирки, да и жизни в целом. Просто нереально осознавать, что больше я его не увижу. Осознавать, что его запах выветрится, а его вещи будут упрятаны или отданы в добрые руки. Что его тело больше не будет таким теплым, сильным и полным жизни.
Перед тем как позвонить Норе, я набираю папе, уверенная, что он точно не возьмет трубку. Но с чего он должен ее взять? За последние шесть лет для него я была лишь дерьмом, а не дочерью. Но, возможно, у родителей имеется шестое чувство, потому что в этот раз он не только ответил на мой звонок, но еще и ответил почти сразу же, со второго гудка. Прежде чем я успеваю сказать себе, что все в порядке и вполне нормально просто взять и повесить трубку. Это я уже пробовала.
– Эверлинн! – выкрикнул он.
Услышав его голос, я разрыдалась. Меня одолели безрассудство и импульсивность. Я так стону от боли, что даже перестаю узнавать собственный голос: издаю нечеловеческий крик, похожий на вопль умирающего животного.
Папа сразу же поменялся в голосе, смягчил его:
– О… не… не плачь. Я, эм-м… Эверлинн, пожалуйста, объясни мне, что происходит. Мне не нравится слышать тебя такой.
От его слов, конечно, я только сильнее завыла. Потому что я отвергла такого потрясающего отца. Отца, который читал мне сказки, отца, с которым я училась танцевать по обучалкам на YouTube. Отца, который всегда твердил мне, что я талантлива, красива и способна добиться всего, чего захочу, если приложу к этому достаточно усилий.
– Что стряслось, Эверлинн? Скажи мне. – Я слышу, как захлопывается дверь в его кабинет.
– Папа, прости меня. Прости за то, как я себя повела…
Я не в силах закончить предложение. Он прочищает горло, вновь пытаясь успокоить меня:
– Я же ведь твой отец. Даже если я не всегда согласен с твоим поведением в тот или иной момент, я всегда готов быть рядом. А теперь расскажи мне, что случилось, чтобы я сумел тебе помочь.
Но он мне ничем не поможет. Никто уже не сможет. Я потеряла Доминика, и его никто уже не возвратит к жизни.
– У меня был жених, – говорю я с заминкой.
– Жених? – в его голосе звучит изумление.
– Д-да.
– И… вы с ним расстались? – теперь он звучит озадаченно. Настороженно. Отстраненно.
– Н-н-нет, – каждое слово слетает с моих губ, словно искры пламени. – Он… он умер.
От этого высказывания я снова и снова теряю голову. Будто бы еще есть что терять.
– Умер? – уточняет отец. По голосу слышно, что он растерян и потрясен.
– Да.
Наступила пауза, в течение которой он осмысливает сказанное мной. Наконец, он говорит:
– Как он умер? И когда?
– В а-аварию п-попал. Вчера. Спустя несколько часов после нашей помолвки. Не знаю, что теперь делать.
Это самое искреннее, что я когда-либо ему говорила. Я действительно не знаю, как дальше жить. Ни ближайшие десять минут, ни ближайший час, ни ближайшую неделю. Я понятия не имею, как мне сейчас себя повести. О том, что произойдет со мной в ближайшем будущем, не прописано ни в одной книге.
На другом конце провода тишина. В какой-то момент я думаю, будто отец повесил трубку. Я не знаю, вправе ли я винить его после всего, что произошло.
– Эвер, я вылетаю. Оставайся на месте. Мне необходимо увидеть тебя. Сегодня же.
– Пап. Ты вовсе не обязан сюда лететь.
Я заревела с новой силой, на этот раз от облегчения. Он любит меня. Все еще любит. Даже после всего, что между нами произошло, он все еще готов быть рядом со мной.
– С-с-спасибо.
– Держись. Я еду.
На этом связь прерывается.
Впервые с тех пор, как Джо позвонил и рассказал, что произошло с Домом, я вспомнила, как дышать.
Мы прощаемся с Домом в гробу с открытой крышкой.
Несмотря на травму головы, его лицо в подобающей форме: оно по-прежнему безупречно и без шрамов.
За траурный макияж отвечала Нора. Она заранее спросила, не буду ли я испытывать дискомфорт. Сказала ей, что не буду, хотя до этого момента даже не представляла, каково это.
За прошедшую неделю я почувствовала себя совершенно оторванной от действительности. Кажется, будто жизнь всегда существовала у меня на какой-то периферии.
Я не высыпаюсь, но периодически отключаюсь в самых неожиданных местах своей квартиры. Папа и Ренн живут в Салеме уже неделю. Они поселились в неплохом отельчике в центре города, а утром первым делом появились у меня на пороге с кофе. В первое же утро они принесли пончики «Данкиз», но это напомнило мне о моем «давнем обещании самой верной девушки на свете», и я зарыдала прямо над коробкой, подняв весь этот шум, как будто им стоило знать, что они наделали.
Папа и Ренн успели прекрасно поладить с Норой и Кольтом. Внешне все весьма дружелюбны. Мы выглядим как обычная семья. Но это не так, и все то, что мы недоговариваем друг другу, скапливается между нами невидимой горой печали.
Ренн так изменился, стал таким высоким и сильным. Но в то же время по нему видно, что потерян в себе и не так давно лишился матери. Отец тоже стал выглядеть по-другому. Но не в плохом смысле. Он выглядит так, словно сбросил несколько килограммов и как будто его стригут профессиональные мастера, ведь мама не сможет больше брить его.
Папа с Ренном, как и обещал, приехали в тот же день, когда я позвонила ему. И несмотря на то что похороны состоялись на целую неделю позже, никто из них не жалуется на прогулы в колледже и на работе.
Я решила не заглядывать в гроб с телом Дома. Что весьма иронично, учитывая, что я одержима надгробиями. Может, я самозванка? Может быть, именно поэтому мы с Домом так хорошо ладили. В конце концов, он и сам оказался обманщиком. Хотя, как ни странно, я почти не думаю о его измене и больше концентрируюсь на его утрате.
В то время как мы сидим и слушаем проповедь с передней скамьи церкви в Дувре, я крепко держу папу за руку. Ренн с теплотой прижимается своим плечом к моему.
Не могу позволить себе спросить отца о том, сердится ли он на меня до сих пор, или о том, что он хотел сказать мне месяцами ранее. Я не поднимаю разговор о том, как сложатся наши отношения после того, как похороны закончатся. Кроме того, я не решаюсь спросить Нору, как выглядел Дом, когда она гримировала его на похороны. Мне кажется, что я не в состоянии завязать разговор с кем-либо. Все ощущается таким напыщенным и холодным. Все, что беспокоило меня в Доме – и его суматошный график, и то, как он называл меня «Линн» или «малыш», и его жуткий, ну просто отвратительный вкус в музыке, – теперь все это кажется таким незначительным. За возможность снова поцеловать и прикоснуться к нему я готова пожертвовать недели, месяцы и годы своей жизни. Чтобы снова сказать ему, что я люблю его. Чтобы сказать, что тампоны на самом деле мне не нужны.
Я поражаюсь тому, насколько жесток этот мир. Тому, как мир дал шанс Дому пережить рак, но в итоге все равно преждевременно лишил его жизни. Еще я удивляюсь, как много потерь может пережить человек, прежде чем он забудет о такой штуке, как счастье. Я не знаю, где располагаюсь на счетчике потерь. Счастье сейчас кажется мне сказкой.