Л. Эндрюс – Ночь масок и ножей (страница 19)

– А ты как думаешь?

– Острые. И чтоб никто тебя не видел. Хаген и так уже рассердился, что мы сюда пробрались. Он зол на тебя.

– С какого пекла он зол на меня, если это была твоя идея?

– Выражаешься! – я ткнула ему пальцем в лицо. Затем мы оба рассмеялись. – Он злится, потому что думает, что мы начнем хвастать своим месмером и нас схватят маскарадные хватальщики. – Я выставила все пальцы вперед и завыла, как призрак, ожидая, что он рассмеется.

Но вместо этого Кейз прижал свою липкую от сиропа ладонь к моему рту.

– Тс-с-с. Пекло, Малли. – Больше никто не звал меня Малли, кроме него. Он оглянулся через плечо. – Эти хватальщики существуют. Слушай, никто не должен знать, что я рифтую.

– Так уж и рифтуешь, – дразнила я его. Он даже не мог поцарапать мне кожу, когда я позволяла ему попрактиковаться.

Он пихнул меня в плечо; губы расцвели от небольшой усмешки.

– Он просто зол, потому что ты тупица и начинаешь трепаться о месмере.

– А я не боюсь, – прошептала я. – Мой месмер силен.

– Он жуткий.

Я фыркнула, рассмеявшись.

– Хаген сказал, что после сладостей он сводит нас к той гадалке с рунами, если мы захотим, но на этом все, потом он заставит нас пойти домой.

Кейз застонал.

– Снова к ней? Она несет безумную чепуху.

Я ударила его кулаком в грудь.

– Последнее, что она сказала, было обо мне. Что? Я недостаточно хороша, чтобы обменяться с кем-нибудь обетами?

Старая женщина-альверка перевернула одну из своих загадочных деревянных рун и сказала Кейзу, что ему надо беречь мое сердце – когда-нибудь он свяжет его обетами.

Когда она это сказала, что-то тугое и теплое схватилось у меня в груди, а Кейз издал звук, будто его тошнит, чем все и испортил.

Мальчишки вечно так делают.

– Я и не говорил, плоха ты или хороша. – Он потер то место, куда я его ударила, и мрачно взглянул на меня. – Я уже решил, что обменяюсь с тобой обетами, тупица. Во время этой штуки с обетами надо целоваться, а я с тобой уже, – он почесал голову. – И у тебя не то чтобы плохо получается, так что снова это делать будет не слишком противно. Я просто говорю, что мне не нравится, когда рунная леди указывает мне, что делать. А еще она странно пахнет.

Кейз на меня не смотрел, и я была этому рада. Мои щеки ощущались как-то странно, им было горячо и колко.

В прошлый год какие-то мальчишки из приюта в городе сказали, что Кейзу будет слабÓ поцеловать одну из приютских девчонок. Не желая прослыть трусом, он сказал, что вместо этого поцелует меня, потому что хотя бы знает, что я ем каждый день.

Может, Кейз и сделал это, чтобы покрасоваться перед грубыми беспризорниками, но не думаю, что когда-либо это забуду. Я воображала, что чужие губы на моих будут мокрыми и странными, может, скользкими, но было тепло и… как-то по-новому приятно.

Но что-то случилось во время его прикосновения. Казалось, его поцелуй был ключом, от которого мой месмер пробудился, и, словно забравшись ему в голову, я что-то увидела там. Мне было стыдно все время об этом вспоминать. Дернув рукой, я махнула, чтобы он пошел прочь.

– Просто иди и подожди меня. И найди Хагена. Он разозлится еще пуще, если ты этого не сделаешь.

Он просиял и побежал к палатке гипнотика.

Та ночь, с его заявлением о том, что однажды он свяжет себя со мной обетами, была последним моим воспоминанием о Кейзе Эрикссоне.

Глава 13

Повелитель теней

Зачем я это сделал? Разумом я понимал, что правду от нее можно и скрыть. Гильдия могла бы звать меня Повелителем теней в ее присутствии. Они бы не выдали мое имя. Не ей.

Да, они знали, что мы в прошлом были как-то связаны. Кривы понимали, что Хаген Штром был для меня в детстве своеобразным защитником. Но я никогда не посвящал свою гильдию в то, как глубоко был привязан к Малин Штром.

Я принял решение так быстро. Кружащее голову желание услышать из ее уст мое имя, желание сломать ее; я точно не знал, почему поддался этой жажде. Теперь, во дворе посреди руин, она смотрела на меня так, будто я вернулся из преисподней.

Мышцы напряглись. Я едва мог сделать достаточно глубокий вздох. Ненавидь меня. Она должна была презирать меня, чтобы покинуть это треклятое место, когда все закончится.

Я мог прожить с ее презрением, если она будет все еще дышать где-нибудь подальше от берегов Клокгласа. Они увезут ее на север. Она будет вольна открыто использовать свой месмер. Найдет какого-нибудь фейри, полюбит его так же преданно, как любила Хагена, как она… как всегда любила.

В этой шершавой, изъеденной червями штуке в моей груди больше не было для нее места.

Ханна яростно разговаривала с Эшем жестами. Она была не способна пользоваться голосом, так что мы все быстро научились общаться с девочкой. Мать Гуннара страдала от того же недуга, из-за проклятия. Он научил нас даже большему – как говорить жестами в присутствии Ханны.

Эш ответил сестре молчаливым кивком.

Това грызла ноготь на большом пальце. Гуннар переводил взгляд с одного на другого, как будто вдруг стал разрываться, не зная, с кем рядом должен стоять. Исак и Фиске перешептывались. Вали хмурился. Неудивительно. Линкс положил руку на нож, с которым никогда не расставался.

Раум единственный в гильдии, казалось, был просто счастлив, оттого что Малин узнала мое имя. Остальные ожидали, что я буду отстраненным и холодным.

А теперь я доказал, каким слабым становлюсь в присутствии девочки из моего прошлого.

Я должен был уйти, должен был вырваться из-под ее пристального взгляда. Раум подмигнул Малин и пошел за мной, когда я резко развернулся и двинулся к руинам.

Коридоры разветвлялись лабиринтом изгибов и поворотов, но мы здесь жили достаточно долго, чтобы я, не задумываясь, добрался до центрального зала. По одному Кривы стали покидать свои места во дворе и змейкой потянулись внутрь, следя за мной, как будто я мог сделать что-то ужасное.

– Сладкого эля хочешь? – спросил Раум. Он хлопнул меня рукой по плечу. – Исак сварил свежий, а судя по твоему виду, пекло знает, тебе бы не помешало расслабиться.

– Кейз, ты был с этой женщиной ближе, чем говорил, – сказал Вали, догнав нас. Он всегда говорит в лоб. – Глядя на выражение ее лица, я думал, у нее сейчас сердце разорвется.

– Я не хочу об этом говорить, – отрезал я.

– А-а, – медленно начал Раум. – Друг мой, выбора у тебя, вероятно, и нет. Берегись!

Прежде чем я успел понять, о чем он вообще, от стен развалин отразился мощный крик:

– Нет!

Птицы вспорхнули с ветвей. Мое тело застыло.

Я обернулся с терпением тающего снега. Она поняла правду, но от меня не укрылось то, как она ахнула и перестала дышать, когда наши взгляды снова встретились. Как будто ей требовалось вновь доказать своему сердцу, что произошло.

Мне знакомо это чувство.

Я прятался прямо у нее под носом почти год. Я был рядом, прикасался к ней. Но этот момент все же был другим. Между нами не было притворства или иллюзий.

Какое-то обнажающее ощущение. Наконец на виду. Если честно, мне понадобился весь мой контроль, чтобы сделать каменное лицо.

– Нет, – повторила она, стиснув зубы. – Ты не смеешь уходить от меня.

Моя челюсть дрогнула.

– Ты не имеешь права здесь чего-то требовать. Я тебя уже один раз предупредил и повторять не собираюсь.

– Так вырежи мне язык, Повелитель теней!

Смело. Но, опять же, она всегда была смелой. Опасный недостаток. Голос Малин дрожал и в то же время был твердым.

– Но сперва ты объяснишь мне, какого клятого пекла с тобой случилось!

Я ничего не был ей должен. Она не была частью меня. Больше нет. Но, если она хотела правду, она ее получит. Я наклонил голову и проговорил голосом, темным, как полночь:

– Я побывал в преисподней и вернулся назад.

Я снова отвернулся, чтобы уйти.

Звуки ее шагов, эхом отражающиеся от камней, дали мне надежду, что она побежала в противоположную сторону. Должен был догадаться, что она не отступит.

Я сделал всего пять шагов, прежде чем ее маленькая рука ударила меня в плечо. Жалкая смесь шлепка и тычка, но это было достаточно неожиданно, чтобы я развернулся и увидел свежие слезы в ее глазах.

Проклятье. Я ненавидел слезы.