Квинтус Номен – Золотко партии (страница 37)

В самом конце мая меня дополнительно порадовали вести из Фрязино: они все же сумели добиться светимости синих светодиодов на уровне около восьмидесяти люмен на ватт. Довольно неплохо, на уровне лучших газоразрядных (то есть конкретно ксеноновых) ламп, но тут и цена должна была получиться на порядок (а то и на два) меньше, и ртуть вообще не используется. А ведь в Тобольске-то завод полупроводниковый уже строится, и строится он как раз под фрязинские технологии… правда, когда его запустят, вообще никто сказать не мог. Но ведь наверняка запустят, а буржуи о том, как там что делают, еще очень долго не узнают: товарищ Семичастный за «секретностью» следил строго.

Вообще эта троица (Брежнев, Шелепин и Семичастный) очень хорошо страну вперед вели. Леонид Ильич занимался теперь исключительно «идеологией», Александр Николаевич — управлял всем хозяйством страны, а Владимир Ефимович строго следил, чтобы первым двум никто не мешал. И результат получался довольно интересным, и для меня он был тем более интересным, что в структуру народного хозяйства стали довольно быстро возвращаться «устаревшие антинародные сталинские методы». Например, снова начали возрождаться МТС (куда колхозы могли передать свою технику «по остаточной стоимости») — и уже советское сельское хозяйство стало довольно шустро развиваться. Ведь теперь колхозам не было нужны самостоятельно следить за исправностью этой сельхозтехники и тратить огромные средства на неумелый ее ремонт: на МТС и запчасти всегда было в достаточных количествах, и рабочие там были профессиональные, станки тоже туда отправляли самые лучшие — и, по подсчетам специалистов Госплана, в Союзе потребность в тракторах сократилась практически вдвое. Но пока что тракторные заводы никто закрывать не собирался, просто экспорт тракторов заметно вырос. Потому, что желающих разжиться тракторами в мире было достаточно, а советские трактора, хотя и были попроще некоторых иностранных, и они менее экономичными, но они были надежными, как трактор (не зря эта поговорка в Союзе возникла) и гораздо более дешевыми. Например, «Беларусь» была втрое дешевле аналогичного «Джона Дира» — и все, у кого избытка денег не было, радостно советские трактора покупали.

Правда, их брали и те, у кого денег вообще не было, те же китайцы например — но с ними расчеты велись уже по бартеру, и в СССР становилось все больше товаров довольно экзотических. В мае на советских прилавках впервые стало бананов столько, что народ перестал за ними в километровые очереди выстраиваться, массово стали появляться ананасы и манго, и даже иногда в магазинах стали продаваться кокосовые орехи. Да и прочей экзотики стало завались, я как-то в соседнем магазине (все в той же булочной, в кондитерском отделе) прикупила варенье из жаботикабы и бутылку гуавагого ликера (причем изготовленного на московском ликеро-водочном завода). И мне продавщица с легкой печалью в голосе сообщила, что ящик ликера из асаи «час назад какой-то незнакомый мужик купил» — но уже то, что такой тоже появился, меня порадовало.

В принципе, все это было именно «экзотикой», но и «простого товара» тоже стало в магазинах заметно больше. Насколько я знала, товарищ Шелепин (в отличие от Хрущева и особенно в отличие от Косыгина) считал своей первоочередной задачей «насыщение потребительского рынка», причем насыщать он его старался вещами качественными. И за это он не пользовался любовью у многих руководителей промышленности и еще большего количества директоров разных заводов легпрома: по новому постановлению эти заводы получали деньги за свою продукцию только после того, как она в магазинах продавалась. Если она продавалась плохо, то из выручки за такую продукцию перед перечислением ее предприятиям еще и вычитали «дополнительные торговые расходы». Ну а если ее просто на предприятие возвращали, то с предприятия еще и вычитали деньги за перевозку ее «в оба конца». А это любви к нему не прибавляло — зато как раз всякого дерьма на полках магазинов каждый день становилось все меньше.

А так как этот принцип распространялся вообще на все предприятия, то и среди «непроизводственных дерьмоделов» случился припадок ярости: авторам не пользующихся спросом книг деньги платить совсем перестали, их издательства даже под страхом смерти печатать больше не хотели (потому что если издателей таких не забьет руководство, то они и сами с голодухи сдохнут). И то же самое случилось с «заслуженными работниками искусств» из Союза композиторов: «Мелодия» теперь их пластинки выпускать перестала. Ну, товарищам с «Мелодии» такой трюк ущерба не нанес, ведь была в стране мелкая Гадина, в одно лицо обеспечивающая выполнение и перевыполнение (теперь почти что вдвое) плановых заданий по продажам пластинок.

Екатерина Алексеевна теперь уже полностью свое отношение ко мне поменяла, хотя «моя» музыка ей по прежнему большей частью не нравилась: когда намечался спад продаж в «Мелодии», она мне уже лично звонила и просила «что-то популярное срочно народу дать». А я что, что не жалко, дать я точно могу много всякого. Тем более что у меня сам собой сформировался «коллектив единомышленников» (точнее, «штатных поэтов-песенников»). Тот же Дербенев, затем и Добронравов Николай Николаевич к группе товарищей подключился. А всего в команде у меня было уже человек десять (и две молодых дамы с небольшими погонами под платьем неплохо мне помогали в деле сочинения песен на английском и на французском). А вот об испанском мне самой приходилось заботиться: просить у Владимира Ефимовича «испаноязычного поэта-песенника» я сочла откровенным хамством. Ведь я же «песни на иностранных языках не думая сочиняла», а испанский-то у меня вообще «родным» считался! Я и этих двух милых дам выторговала у Семичастного под предлогом «не сочинения чего-то мне непонятного, что может прозвучать с антисоветским уклоном»…

И все эти поэты и поэтки неплохо неплохо так пополняли мой скудный рублевый бюджет, да и валютный не давали до донышка высосать: все же некоторые песни мне концептуально не нравились и я предпочла на хорошую музыку накласть другие, более, что ли, качественные слова. Но основную работу они все же вели именно на русском языке, и теперь решали исключительно непростую задачку: я им подсунула музыку, вкратце «обрисовала» тему, пропела буквально пару строф — а остальное предложила им самостоятельно сочинить. И за эту непростую работу взялись (причем совместно) как раз Николай Николаевич Добронравов, Леонид Дербенев и Владимир Харитонов. Я, честно говоря, даже не представляла, как они промеж себя такую работенку поделили, но они мне поклялись, что «не опозорят музыку и к осени продукт подготовят». Ну и слава богу: лето стремительно приближалось, а на лето у меня планы были крайне напряженные, причем почти все были связаны с «территорией потенциального противника». А там теперь правил Никсон…

Владимир Ефимович, повернувшись к Леониду Ильичу, во второй раз повторил:

— Я, откровенно говоря, вообще не понимаю, откуда наша золотка черпает передаваемую нам информацию.

— Ну она же тебе уже сто раз повторяла откуда: у нее, как она сама любит говорить, стопятьсот подруг замужем за разными деятелями, и подруги эти очень любят делиться всякими сплетнями.

— А я не по поводу разных предателей, и даже не по поводу разных политических катаклизмов, о которых часто информацию таким образом получить представляется делом крайне маловероятным. Но тут хотя бы можно считать, что некоторые дипломатические работники на самом деле дома держать язык за зубами не умеют. А вот по поводу новейших технологий… Мы провели работу, причем я считаю, что провели ее просто блестяще — и теперь я могу с уверенностью говорить, что в США никто даже не собирался заниматься исследованиями, о которых она сообщала как об уже полностью завершенных разработках. По крайней мере в области производства светодиодов голубого свечения за Западе ничего неизвестно, а относительно этих, как их, микропроцессоров в Калифорнии пока еще только приступают к исследованиям по части серийного производства микросхем с… сейчас, у меня записано… с топологией в десять микрон. А она предоставила документацию, позволяющую в массовом производстве использовать топологию в шесть микрон и даже в три микрона! И больше того, она даже схемы таких процессоров принесла, причем не электронные, а сразу… да, топологические!

— И что ты хочешь этим сказать?

— По единодушному мнению наших специалистов эти схемы Гадина сама придумала, вот что.

— Ну, схемы для видеомагнитофонов она действительно большей частью сама разработала, у нее по части полупроводниковой электроники талант все же незаурядный.

— Ну да, это-то верно… но тут она нарисовала схему, в которой использовано шесть тысяч транзисторов, и чтобы просто в ней разобраться, наши инженеры — заметь, очень талантливые инженеры и с огромным опытом работы — потратили почти четыре месяца. И пришли к выводу, что даже коллективу разработчиков из двух десятков специалистов такую разработку быстрее, чем за год не провести!

— А эти твои специалисты уверены, что эта схема вообще хоть как-то работать будет?

— Вот это-то их так и удивило: схема, по из словам, совершенно рабочая, причем, судя по проведенным во Фрязино исследованиям, она будет прекрасно работать на частоте до одного мегагерца, а возможно, и на полутора мегагерцах. А если по такой же технологии выполнить и микросхемы машинной памяти…