Квинтус Номен – Шарлатан (страница 23)

— Хорошо, спрошу. А можно мне это взять?

— Конечно бери, это, получается, как раз тебе на день рождения подарок получился. Я-то думал доктору эту штуку отдать, но никто в деревне не знает, как его найти. А он, если не путаю, тоже звался Владимиром Васильевичем… получается, что и тебя назвали именно в честь него: когда меня что-то спросили в поссовете… я им как раз говорил, что тебя доктор приезжий принимал и подумал, что они имя доктора спрашивают. А домой вернулся: в руке — метрика, и написано, что сын у меня как раз Владимир. Но дома никто против не был… а про прочее ты все же у бабы Насти спроси.

Баба Настя дала информации побольше:

— Так свадьба в тот день была у Голубевых, младшую замуж отдавали. А в Павлово тогда приехал брат Пашкиной жены из Ленинграда, с приятелем приехал, на рыбалку они вроде в отпуск собрались, в сторону Выксы будто бы. Но гостя же бросать одного негоже, его тоже на свадьбу взяли. А Анька рожать принялась, и было ей худо очень: Дунька, повитуха наша, ты ее не помнишь, она тем же годом померла, сказала, что не родит Анька, помрет, и ты тоже — я и побежала к Голубевым сказать, чтобы шумели потише. А приятель врачом, оказывается, был: сразу к нам прибежал и Аньке тебя родить и помог. На другой день мы эту штуку в бане-то и нашли, доктору отдать хотели, думали, золотая она. Искали, Пашка женину брату письмо писал — но тот сказал, что приятель был соседом его в квартире, но съехал, а куда — неведомо. Мы игрушку эту на всякий схоронили, вдруг доктор вспомнит и придет за ней: штука-то иностранная, дорогая поди… Но вот не пришел, а раз отец сказал, что можешь ее взять, то и бери. Но береги: этой штукой, почитай, тебе жизнь дарована!

Так получилось, что именины мои праздновали утром: большая часть мужчин деревни работали во вторую смену и вечером просто не смогли бы придти меня поздравить. А когда мероприятие закончилось и отец тоже уехал на работу, я залез в шкатулочку, в которой семья держала деньги, выгреб оттуда все и отправился в детский сад, к маме. А там ей, вручив все эти деньги, сказал:

— Мам, ты сейчас бери деда Ивана и купи в Ворсме на все деньги просо для детского сада. Кооперация его из амбара распродает, если его сейчас взять, то экономия выйдет большая, или детям больше каши достанется.

— Так в сад-то деньги только первого переведут, на что покупать-то?

— АВ ты не по счету покупай, а за наличные. Бери, мне кто-то из городских сказал, что в кооперации проса очень мало осталось, до первого может все кончиться. Так что надо брать пока оно есть еще…

Мама покачала головой, но все же со мной согласилась: дома уже как-то привыкли, что «шарлатан плохого не посоветует». А деньги… я сказал, что с тетей Наташей договорюсь, чтобы нам деньги вернули после перечисления их на детсад. Вообще-то так уже не первый раз делалось, а о том, что кооперация для очистки амбаров перед новым урожаем зерно продает по дешевке, народ знал и многие уже этим воспользовались. Все же кур кормить всяко надо, а червяков еще в деревне было недостаточно для прокорма всего поголовья. Правда, тут был один неприятный момент: в кооперации продавали именно просто, для того, чтобы получилось пшено, его нужно было пропустить через крупорушку. Однако если есть лишние руки (например, молодых мамаш с младенцами), то закупка проса действительно была в финансовом отношении очень выгодной. А еще всегда была возможность просто передать для обмолота родителям дошкольников, и если каждый дома обмолотит хотя бы килограмм — а крупорушки-то в каждом доме ведь имелись. Конечно, после крупорушки пшено требовалось еще руками перебрать, чтобы в кашу не попали необмолотившиеся зерна, но ведь и в «магазинной» крупе таких было немало, здесь разве что побольше зерен нужно было выбрать, однако чаще это проделывали еще дома у дошкольников, ведь «отходы» шли на корм тем же курам. Так что все «отрицательные стороны» закупки были понятны и не страшны, а вот риск того, что просо в кооперации закончится, мама сочла существенным…

Очень существенным: она купила проса столько, что деду Ивану пришлось за ним и во второй раз ехать: просто мама решила «потратить все деньги». Не совсем все, она меня несколько раз переспросила, а осталось ли в доме еще хоть сколько-то. Но я, сделав «честные глаза», ответил, что «на все, что потребуется, денег достаточно осталось», и, по большому счету, даже при этом не соврал: в доме точно уже было все, что могло бы потребоваться до конца месяца (то есть в «нормальных условиях» могло бы), а небольшой запас «отцу на обеды» я оставил. Обычно все деревенские на работу еду с собой брали, но если им приходилось работать сверхурочно (что в последнее время случалось нередко), то была возможность и в заводской столовой перекусить. Еда там, правда, была довольно скудной (в плане меню): обычно там подавали какую-нибудь кашу (причем, что меня удивляло, в основном рисовую), чай (настоящий, но грузинский) с сахаром — и все это обходилось рабочему заметно дешевле рубля. Так что да, десятку я дома оставил, а спать лег с чувством выполненного долга: мать закупила для детского сада чуть ли не тонну проса и два мешка риса. Причем с рисом совсем уже смешно получилось, его забрать заведующая кооперацией мать уговорила. Ей действительно нужно было поскорее амбары освободить.

Хотя до урожая было далеко, амбары все старались освободить к началу июля, а при возможности — и раньше. Потому что подготовить амбар к приему следующего урожая было делом довольно долгим. Амбар следовало вычистить, вымыть, просушить, протравить и снова высушить. А окон-то в них не было, сквознячок там для быстрой просушки не устроить, и даже двери настежь открытыми держать было нельзя, чтобы пыль с улицы не налетела — вот и уходило на эту работу до двух месяцев. А в Ворсме просо все же особой популярностью не пользовалось: пшено в магазинах продавалось всегда, а лишние копейки за то, чтобы с крупорушкой не маяться, никто великой тратой не считал. Так что хоть в этом повезло, и единственное, о чем я пожалел, засыпая, так это о том, что мама довольно много денег потрать так и не смогла. Ну не стала она консервы для детей покупать, и даже если бы я ее попросил, все равно не стала бы…

Но все же спасть я ложился не со спокойной душой. Да, я сумел обеспечить кишкинских детей лишними продуктами за следующую зиму — но ведь это означало, что кому-то в Ворсме продуктов не достанется. И даже возможно, что кто-то зимой от голода помрет… хотя вряд ли, город небольшой, почти у всех городских в окрестных деревнях родня имеется, и они не дадут уж совсем помереть. А вот в том, что в лесу нашем грибов станет куда как меньше, я был уверен абсолютно. Это раньше жители поселка в «наш» лес не ходили почти, так, по своему краешку грибы собирали, да и то разве что детишки. И не потому не ходили, что лес был «наш» (хотя так уже больше века считалось), а потому, что в другую сторону от Ворсмы и лес был гораздо большим, и грибы там росли погуще. Но когда каждая калория на счету, то никто на «традиции» внимания точно обращать не будет. Впрочем, эта проблема была, вероятно, самой мелкой в ближайшие годы…

Все же я уснул, и мне даже вроде сны страшные не снились. И проснулся, хотя и с первыми петухами, но вполне выспавшись. Проснулся, оделся, захватил с собой Вальку, Настюху, Колю и Ваську младшего — и пошел с ними в лес по грибы. Как там, война-войной, а обед-то по расписанию! Так что мы пошли за грибами, и я сказал, что брать сегодня нужно все грибы, даже сыроежки-мокрушки (которые чаще всего народ не брал: возни с ними много, навару мало, да еще они уже в корзине крошатся) и кулачки (так в деревне называли валуи). И в лес мы пошли, взяв корзины «бельевые», а грибной сезон только начался — так что вернулись мы в деревню хотя и с полными корзинами, но уже часов в восемь, когда, понятное дело, все в доме уже позавтракали. А мы — еще нет, и я сразу пошел жарить мокрушки: для них я даже отдельную корзинку взял, ту, которую мне отец давно еще сплел, маленькую — но этих грибов нам на завтрак должно было хватить. А две полные корзины были набиты кулачками, и я вообще-то ждал, что мама за эти грибы меня ругать начнет — но никто на эти корзины и внимания не обратил. И вообще, не только дома, но и во всей деревне ощущалось какое-то напряжение. То есть пока еще «никто ничего не знал», но какие-то слухи уже просочиться в деревню успели…

Народ нервничал, а я, позавтракав и удивляюсь собственному спокойствию, вытащил на двор «чистый» бак (была у нас в доме такая здоровенная, ведра на два эмалированная кастрюля, снаружи вся, конечно, закопченная, но внутри именно чистая, поставил ее на летнюю печку, в баке этом отварил валуи (много из было, пришлось в два захода это проделать), и засолил собранное в двух больших, еще дореволюционных «двенадцатифунтовых» банках. Как валуи солить, я знал, а соли было сколько угодно — только топориком соляным махай и бери ее, а засолил грибы, прикрыв их в банке хреновыми листьями (вообще-то на обе одного листа хватило). А закончив с засолкой (я при этом на ходики-то поглядывал время от времени) позвал Ваську-большого, мы с ним вдвоем (то есть он нес, а я командовал куда) вытащили наш приемник на крыльцо. К этому времени почти вся деревня уже собралась на площади возле колодца и что-то обсуждала. Но когда я приемник включил (минут без пятнадцати полдень), на площади установилась тишина. И все до полудня так молча (и практически даже не шевелясь) и простояли.