Квинтус Номен – Шарлатан V (страница 6)

Про плазмотроны я тоже от Зинаиды Михайловны узнал — потому что очень недешевую (если не сказать «безумно дорогую») установку там поставили за счет средств, выдранных ею как раз из бюджета моего института. То есть не из самого бюджета, который целиком из казны поступал, а из денег, которые институт зарабатывал. Но не из Валькой части, там все до копеечки шло на новые «сельскохозяйственные» исследования, а из того, что добывали мои инженеры, программисты, физики и математики. Но и физики с математиками добывали очень много (особенно много как раз физики «добывали», на заводе в Ваде), но и вклад программистов рос каждый день буквально: они с многочисленных предприятий страны получали денежки за «внедрение» многочисленных (в основном «бюрократических») программ. Денежки, конечно, были тут исключительно безналичными, но ведь на строительство всякого специфического оборудования в основном такие и тратились…

Пантелеймон Кондратьевич с легким недоумением поинтересовался:

— Нет, я все понимаю, у него постоянно выдумки очень для страны полезные выходят, но… Мне все, кого спросить удалось, в один голос говорили, что и музыку, и слова… Ладно, хрен с ней, с музыкой, но слова-то, все говорят, тоже он придумал! А ведь итальянского он точно не знает!

— Вы, Пантелеймон Кондратьевич, просто подзабыли, с кем дело имеете, — с улыбкой ответил Павел Анатольевич. — Он всегда был шарлатаном, по сути своей шарлатаном был, есть и будет, и всегда всех обманывает. Не говорит, в смысле, что из очередной его затеи в конечном итоге получиться может, но ведь затеи все свои он очень тщательно продумывает и долго к ним готовится. Я практически уверен, что и итальянский он выучил… причем давно, уже и подзабыть успел, но выучил для какой-то своей очередной затеи. Но тогда его затея не реализовалась… скорее всего он решил, что овчина выделки не стоит — а теперь оно и пригодилось. И учил язык он весьма серьезно, вон, даже стих сочинил. Но его тоже забыл — а когда выяснилось, что от забытого стиха может польза возникнуть, он… Он ведь его вспоминал не просто так, а с использованием спецсредств, и при этом прекрасно понимал, к чему это может привести для него лично! Да, Мария Робертовна — это переводчица, которую ему мы прислали — убеждена, что сочинял он этот стих на генуэзском диалекте итальянского: там парочка довольно специфических выражений… точнее, ударения, что ли, не совсем по-тоскански лучше ставятся. Но я в детали не вникал, просто принял информацию как есть.

— Но все равно странно все это.

— Да у него все странно, я бы удивился, если мне про него что-то не странное сообщили. Он мне на днях новые обоснования прислал для… более внимательной проверки деятельности отдельных… товарищей. И обоснования эти, должен сказать, весьма серьезные, но вот формулировки некоторые в его рапорте заставляют… задуматься. Особенно последняя приписка.

— Что за приписка?

— А он написал «прежде чем меня расстреливать и ссылать на Магадан, прошу более внимательно перечитать учебник по теории марковских цепей, особенно часть, касающуюся выделению значимых и незначимых факторов».

— И что?

— Вот, сижу, читаю… Думаю, на неделе к нему в институт слетать: мне там кое-что вроде и понятно, но все же не до конца. Точнее…

— И что же?

— Да не важно, я, когда сам все же разберусь, к вам снова зайду. А излагать свои соображения, если они действительно могут оказаться ошибочными, я считаю неправильным. Да и мысли мои мне совершенно правильными уже не кажутся, хотя этому я и сам теперь удивляюсь…

— А зачем к нему-то ехать? Вызови его к себе…

— Нет. Я думаю, то есть я уже практически убежден, что сейчас его время для страны важнее, чем мое. Он ведь в своей деревне не просто портки просиживает, а выполняет очень важную… для нас всех важную работу. И мои сотрудники единодушно считают, что кроме него эту работу никто выполнить не в состоянии пока: ну нет у нас других специалистов по системному анализу такого уровня, нет! А мою — у меня заместители есть, которые и сами прекрасно с работой справляются. Так что уж лучше я к нему.

— Ну да, в деревне. В которой высотки как бы не лучше, чем в Москве стоят.

— Да не в высотках дело…

— Да знаю я. Но тогда… когда со своими вопросами к нему разберешься, зайди и со мной поделись. Сколько, ты говоришь, у нас времени спокойного осталось?

Товарищ Судоплатов в мой институт приехал как раз к восьмому марта, правда, за пару дней предупредив о своем визите — ну, чтобы я никуда не уехал. И приехал он задавать мне разные вопросы, касающиеся отправляемых ему «заметок» относительно отдельных товарищей, которых я как раз «товарищами» совсем не считал. И у него вопросы возникли исключительно по части используемой мною терминологии, а совсем не по «фактуре»: как раз «фактура» оказалась для него более чем полезной. И, насколько я успел заметить, уже десятка два «деятелей советской экономической науки» отправились развивать советскую экономику в места, где требовалась грубая физическая сила и устойчивость к суровым климатическим условиям, а насчет парочки таких «творцов» я даже спрашивать у него постеснялся. Не то, чтобы постеснялся, мне о них Ю Ю «по секрету» сообщила, причем под тем соусом сообщила, что я — по ее мнению — пока что «серьезно не дорабатываю». Но в любом случае мне под каждую «фактуру» нужно было подложить и «математически выверенное обоснование» — а на подготовку таких времени уходило все же немало, так что лично я радовался и тому, что хоть этих (наиболее «для страны вредных в данный момент») смог сплавить в МГБ для проведения «профилактических бесед».

Что же до терминологии, то на вопросы Судоплатова я, вероятно, смог бы ответить еще лет десять назад, но тогда меня никто не спрашивал, да и нуждочки особой распространяться я тогда не видел: Иосиф Виссарионович во-первых «на интуиции» действовал в основном в правильном направлении, а во-вторых, именно он как раз и начал «терминологию» потихоньку исправлять. Причем Сталин начал ее «исправлять» сразу для всей страны, поясняя всем людям у нас, что есть правильно, а что — прикрываемая «марксизмо-ленинизмом» откровенная идеологическая диверсия. В моей «прошлой жизни» он успел основы такого подхода дать народу в работе «Экономические проблемы социализма», в этой жизни он свои теоретические выводы еще в нескольких статьях изложил — так что у тех, кто Сталину по крайней мере верил, основы смены терминологии уже были заложены и мне оставалось лишь немного их «уточнить». А так как в то, что системный анализ позволяет разделить практически в любой действующей системе факторы значимые и незначимые, народ (стоящий, в общем-то, у руководства страны) успел поверить, то мне все проделать оказалось совсем просто. И проще всего это было сделать в отношении Судоплатова: он уже лично убедился в том, что такие факторы я вычленять точно умею.

Тут, правда, была одна серьезная засада: нынешняя господствующая идеология базировалась на информации крайне неполной, а зачастую вообще фальсифицированной. То есть не то, чтобы людям откровенную лажу в уши лили, а просто сообщали далеко не все, что было реально для них важно — а «неполная правда» всегда представляет собой откровенную ложь. Простой пример: в так называемом «Полном собрании сочинений Ленина (пятое издание)» содержалось чуть меньше половины его сочинений, а вот больше половины его «трудов» были вообще засекречены на уровне «государственных секретов высшей категории». И их и коммунистические власти секретили, и потом уже самые что ни на есть капиталистические — потому что рассекречивание этой информации могло очень сильно изменить отношение народа к власти.

Был, правда, очень короткий период, когда появилась возможность «припасть к источнику мудрости» — это примерно первые полгода-год «перестройки». У меня тогда одноклассник, удачно присосавшийся к источнику «бешеных денег эпохи дикого капитализма», к «источнику» припал, изрядно отстегивая от своих доходов сотрудникам института марксизма-ленинизма в целях получения материалов, «разоблачающих звериное лицо советского строя и лично Владимира Ильича». После чего впал в прострацию, а через некоторое время покинул этот бренный мир. Говорили, что не поделил ранее захваченный водочный заводик — там ведь «конкуренция» была более чем жесткая, но у меня было иное мнение. Потому иное, что не всем, но очень многим оттуда почерпнутым он успел со мной поделиться.

Но я же не собирался рассказывать Павлу Анатольевичу, что его икона (то есть Дзержинский) лично подписал с японцами «концессионный договор», по которому японцы могли качать на Сахалине советскую нефть пятьдесят лет в любых объемах, не выплачивая СССР вообще ни копейки, а все их предприятия получали статус «экстерриториальных» и там даже советские законы не работали. И о том, что «железный Феликс» всерьез планировал физическое устранение товарища Сталина, тоже ему знать вроде как рановато. Потом — да, но потом, когда все прочие проблемы решены будут…

То есть после того, как я смогу ему объяснить, почему, зачем и что собирались сделать с нашей страной Ильич и его последыши, после того, как он сам захочет в этом разобраться, сам — именно сам — изучит ныне «совершенно секретные» документы (благо, у него-то право доступа к ним было), и сам поймет, из какой глубокой жопы вытащил страну Иосиф Виссарионович. А затем разберется и с тем, кто, как и почему сейчас старается снова в эту задницу стану затолкать — и как этого все же избежать. Но тут опять вопрос усложнялся тем, что Сталин просто не успел «свою терминологию» широко внедрить в сознание трудового народа, а сам он просто вынужден был опираться на терминологию марксизма. И в первую очередь на «классовую теорию» — но вот о классовой теории я был готов Судоплатову все очень просто объяснить. А так как у меня все же до его визита пара дней оставалась, я занялся делами более, что ли, приземленными. И сугубо рабочими (мне Зинаида Михайловна своих задачек поднапихала воз и маленькую тележку), и уже делами семейными.