Квинтус Номен – Шарлатан 4 (страница 18)

Глава 8

Конец мая — это время, когда во всех школах народ начинает сходить с ума. Дети в преддверии каникул начинают вытворять всякое, а взрослые — им хочется учебный год закончить как можно лучше и начальству эту самую «лучшесть» продемонстрировать. Поэтому, когда я зашел в местный Дворец культуры, где музыкальная школа и размещалась, изобилия преподавателей я не увидел. А девчонка, сидящая в канцелярии, довольно ехидно у меня поинтересовалась:

— Шарлатан, а ты сам-то в школе учился хоть когда-нибудь? Должен же знать, что в мае в школах если кого и застанешь, то от застатого в лучшем случае интересные выражения услышишь, а… нет, ты уже большой, оплеуху все же не получишь.

— А ты уверена? Все же школа-то тут музыкальная и преподаватели — народ культурный.

— А я не про учителей… или тебе учителя нужны? Тогда ты рановато пришел, у нас все же обучение детей ведется после того, как в обычной школе уроки заканчиваются, так что раньше двух… они как раз примерно в два все и приходят.

— Понятно. А тут во Дворце или поблизости перекусить где-то можно без риска для здоровья? Буфет-то здесь вроде должен быть, а бежать завтракать к себе в институт слишком далеко.

— А ты что, дома не завтракаешь? Хотя… Нет, буфет у нас работает только когда кино или спектакль, то есть вообще после пяти. Но если ты голодный, я сейчас чайник поставлю, бутербродами угощу. Ты не переживай, мне мама каждый день их столько делает, что я их все равно за день съесть не успеваю. А кто из учителей тебе нужен? Я могу им домой позвонить, ты по телефону у них узнаешь, что тебе нужно. А если разговор ожидается долгим, могу их и пораньше на работу вызвать…

Пока она произносила последнюю фразу, на столе появился электрический чайник, одновременно девчонка достала из стоящего в углу канцелярии холодильника контейнер с бутербродами (эмалированный, прямоугольный — такие в последнее время моду вошли, так как в них было очень удобно продукты в холодильниках хранить), откуда-то на столе появилась большая красивая чашка с блюдцем, сахарница. И через минуту, когда чайник закипел, она, наливая мне чай (даже не поинтересовавшись по старой традиции, покрепче наливать его или погуще), уточнила:

— Так к кому ты пришел?

— Я просто так пришел, с профессиональными музыкантами кое-какие вопросы обсудить. Музыкальные.

— С профессиональными? Тебе обязательно нужны кто из консерватории? У нас-то консерваторских трое всего, Зоя Валентиновна, она пианино преподает, Надя — она по скрипке, и Виталий Федорович, который духовые. А остальные из училища при консерватории… нет, еще Наташа, но ей еще год учиться, она с композиции, а у нас в академке по декрету на год устроилась, она вообще местная, сейчас с родителями живет. Это жена Виталия Федоровича…

— Я бы со всеми поговорил, только, вижу, нужно заранее договориться когда. Я, собственно, и пришел, чтобы о такой серьезной уже встрече договориться.

— А на когда? Я могу им сказать, ты только день и время назначь. Но только все же не когда уроки, а они у нас с полтретьего и до шести. Да, еще оркестр народных инструментов с полседьмого до восьми занимается, но его только Ленка ведет, по понедельникам и четвергам.

— Да мне все равно, в принципе-то, надо выбрать время, когда им всем удобно будет…

Девчонка сидела, подперев щеку рукой и смотрела на то, как я уминаю бутерброд, и взгляд у нее был примерно как у моей мамы, когда я голодный домой прибегал. Женский такой взгляд, взгляд женщины, которая радуется, что кормит родного человека и в то же время его жалеет, так как этот человек на работе так проголодался.

— Тогда… если тебе все равно, я могу со всеми договориться на пятницу. В шесть часов в пятницу тебе подойдет?

— Хорошо. Но ты мне еще позвони в четверг вечером на всякий случай, а то вдруг меня вызовут куда-то. Телефон… сейчас запишу, вот. А я тогда пойду: силушки благодаря бутербродам я поднабрался, а просто так сидеть, вижу, и смысла нет. Маме за бутерброды спасибо от меня передай!

Мне очень нравилось жить и работать именно в Пьянском Перевозе в том числе и потому, что здесь я не чувствовал себя «иконой». Общаясь с людьми, не чувствовал, вероятно потому, что здесь еще сохранилась «нижегородская традиция». Вероятно, не только нижегородская, а вообще деревенская: люди к другим — но только тем, кого огни считали «своими» — обращались на «ты», даже если они с этими людьми вообще впервые в жизни встречались. То есть на «вы» тоже обращались, к учителям или врачам — но это было знаком уважения к их работе, и именно «по работе» такое обращение и использовалось. Даже с теткой Натальей я на «вы» разговаривал, когда какие-то официальные дела с ней обсуждал, а если разговор был, скажем, о том, чтобы чаю попить, то она обращение на «вы» от меня восприняла бы как оскорбление. И эта девчонка в канцелярии музыкальной школы, хотя меня и увидела впервые в жизни, своим обращением лишний раз показала, что в Перевозе меня уже все местные считают «своим» — а «свой» здесь — это тот, с кем можно иметь любые дела без опасения что-то сделать не так. Точнее, без опасения, что собеседник что-то тебе не так сделает, и таким образом демонстрировалось полное к этому собеседнику доверие.

Но это-то отношение — оно должно быть полностью взаимным, так что я даже не задумывался о том, как она о моей встрече с работниками музыкальной культуры договорится: раз она сказала, что сделает — значит сделает, и беспокоиться тут просто не о чем. И ведь сделает так, чтобы и все остальные ко мне обращались именно на «ты» — а для меня это было очень важно. Потому что разговор-то предстоял довольно непростой: я с людьми хотел поделиться кое-какой собранной и тщательно проанализированной информацией, на основании которой нужно было принять вполне определенные решения. То есть еще не определенные, их «определить» я именно наших музыкантов и хотел попросить — но чтобы решения были осмысленными, люди должны понять, что информация им для осмысления дается… полностью достоверная. Да, не очень-то и приятная, но именно поэтому и нужно решить, что делать дальше.

Я для проверки того, насколько хорошо работает мой алгоритм вычисления «значимых факторов», просто взял информацию («из открытых источников» взял) о советских деятелях культуры. И информации этой оказалось много, хорошо еще, что у нас научились делать жесткие диски емкостью под пятьдесят мегабайт. Забавные такие диски у разработчиков получились: они не лаком покрывались, а металлизировались — и вот на «чистом металле» (вроде бы там основным компонентом сплава был неодим, хотя полной уверенности у меня в этом не было) на диске диаметром всего в пятнадцать сантиметров столько данных, причем сразу в коде Хемминга, удавалось записать только с одной стороны. То есть когда разработчики придумают, как на двух сторонах диска информацию записывать, будет вообще прекрасно — но такого счастья, по словам инженеров из политеха, нужно было не меньше года еще ждать: пока у них «механика» выходила слишком уж «габаритной» — но мне для анализа и таких дисков все же хватило.

И результат этого анализа меня, откровенно говоря, удивил не очень — то есть вообще не удивил, однако настолько сильную «корреляцию» даже я не ожидал обнаружить. Простую корреляцию: если в графе «национальность» в паспорте было написано «русский» или «белорус», то шанс прохождения «творческого конкурса» (то есть того, что человека вообще до экзамена допустят) в литературном институте составлял меньше одного процента. С записью «украинец» шанс повышался почти до двух, для представителей «малых народов СССР» шанс колебался от трех до почти десяти процентов, иностранцы к экзаменам допускались уже с вероятностью процентов двадцать. И это было в принципе-то понятно, ведь и Московский, и Ленинградский Литинституты и создавались в основном для воспитания «будущих иностранных руководителей просоветской ориентации». Непонятным было одно: некоторые совершенно неиностранные граждане к экзаменам допускались с вероятностью свыше пятидесяти процентов.

Еще интересным мне показался момент, что абитуриенты разных национальностей в большинство «творческих вузов» и экзамены сдавали… разнообразно. А относительно Московской и Ленинградской консерваторий это «разнообразие» просто в глаза бросалось. Мне как раз в начале мая Эльвира Григорьевна притащила статистику по пяти московским ВУЗам (полученную, естественно, через ее министерство), и я в музыкальную школу и пошел, закончив анализ этой информации. А параллельно я еще и по нескольким совсем немосковским консерваториям программу прогнал — и только убедился в том, чем выпускники разных друг от друга отличались. «Периферийные» — они музыку любили, а «столичные» — как это в моем уже зрелом возрасте было принято говорить, «себя в музыке»…

И вот примерно это (правда, в сильно «облегченной» форме) я собравшимся музыкантам и рассказал. В «неофициальной дружеской обстановке» рассказал: все же девчонка, выяснив у меня, что я вовсе не с ценными руководящими указаниями в музыкальную школу придти собрался, именно такую обстановку и создала. Притащила откуда-то здоровенный самовар, чашки (разномастные) добыла, даже кучку пирогов на стол выложила. Хорошо, что я туда пришел где-то за час до назначенного времени, так что увидев ее подготовку, успел сбегать в соседний магазин и купил еще разных печений два пакета: с килограмм овсяного и килограмм очень вкусного песочного, а еще — редкое везенье — удалось взять миндальных пирожных.