Квинтус Номен – Гадина (страница 50)
— Но даже если Гран-При ей не светит, выступить-то она сможет?
— Нет.
— То есть мы снимаемся с выступлений?
— Глупости это, выступления отменять нельзя, это будет политически неверно. А раз уж я все это затеяла… будет брать не глоткой, а личным обаянием. Ну и флером прежней славы, авось хоть что-то с нее нам и отвалится. Выступать буду я.
— На каком конкурсе?
— Да на всех! Ладно, пойду Жанну лечить и успокаивать, у нее-то точно все еще впереди…
Глава 19
Насчет флера славы Фурцева, слава богу, все поняла верно. «Блеф» с таким шумом прокатился по Европе, что поляки тоже решили кино у себя показать. Главным образом потому, что снятый аргентинской кинокомпанией в Италии советскими гражданами фильм «про французских мошенников» бил все рекорды посещаемости кинотеатров как раз во Франции, а поляки еще со времен Наполеона на Францию… буквально молились, и показ этого фильма у себя стал у них какой-то «национальной идеей».
И в Доме советско-польской дружбы в Варшаве его показали (один раз), но на запрос поляков Фурцева ответила, что всеми правами на фильм владеет бабулина компания (она на самом деле специально под это дело в Аргентине кинокомпанию зарегистрировала) и что СССР сам лицензию приобрел, но без права передачи куда бы то ни было. А бабуля с полякам относилась… как и подавляющее большинство аргентинцев, и условия им выставила «стандартные»: ограниченное количество прокатных копий, кино разрешается прокатывать только полгода, после этого все копии в обязательном порядке возвращаются ей. И да, переозвучивание можно делать только в той же римской студии, причем текст синхроперевода тоже предварительно согласовать со мной надо.
Ну я что, согласовала. Правда, для этого пришлось срочно польский выучить — но это-то и вовсе несложно: в МИДе я попросила мне подобрать «молодого, но талантливого переводчика» на предмет «подтянуть произношение», и мне там порекомендовали одну женщину, Линду Закалинскую, у которой, как мне сказали, «польский — второй родной». А дальше — все совсем просто: поцелуй в лобик, loopback, десять минут разговора — и уверения в том, что «вам ничего в произношении исправлять не надо, оно у вас идеальное, любой поляк вас за польку примет». И теперь уже в Милане печатались прокатные копии фильма на польском, а реклама фильма в половине польских журналов размещалась. И везде в рекламе отмечалось, что режиссером фильма является «знаменитый композитор Гадина» — а пластинки с моей музыкой тоже со свистом по Польше расходились, Рижский завод их штамповать не успевал. То есть успевал, для чего бабуле пришлось еще семь сотен лаковых дисков для «Мелодии» закупить, но затраты-то окупались мгновенно! Да и пес бы с ними, с затратами: главное, теперь в Польше каждая собака знала хоть что-то про Гадину, так что был шанс, что в Лесной опере меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами не забросают.
А вот Жанна… мы к ней вместе с Фурцевой зашли, и Екатерина Алексеевна, расспросив девочку о самочувствии, повернулась ко мне:
— Елена Александровна, а может ее срочно в Москву, в Кремлевку отвезти? Там врачи опытные, девочке голос точно не испортят…
— Не надо меня в Москву, я лучше тут сдохну! Я уже настроилась здесь петь, а эта ангина… Врач сказал, что раньше чем через неделю она не пройдет…
— Сдыхать не надо, а то на твоем доме в Ртишево через много лет мемориальную доску не повесят со словами «Здесь росла самая знаменитая советская певица Жанна Рождественская». И ты в Лесной опере, скорее всего, выступишь, правда уже вне конкурса, на заключительном концерте. Сопли вытри, одевайся, сейчас мы поедем и тебя вылечим. Если, конечно, захочешь.
— Захочу!
— Елена не договорила, — рассудительно заметила Людочка. — А ее всегда надо до конца дослушивать, иначе может получиться неудобно.
— Людочка в суть смотрит. Мы тебя за три дня вылечим, но это будет очень противно: кошачьи какашки есть и то, наверное, приятнее будет. Но эту гадость нужно будет всего три раза перетерпеть, и всего миную по пять…
— Я перетерплю.
— А почему еще не одета?
— Елена Александровна, что вы хотите сделать?
Ну, я же — спасибо чучелке — горло певиц в «контакте» чувствую, а тут было примерно то же, что и у меня как-то в детстве случилось. Но участковый врач ангину не распознал и послал меня в стоматологию: мол, стоматит это, пусть тебя там лечат. А две тетки-стоматологини мнение об участковой врачихе высказали, но обратно к ней лечиться не послали: мол, если она дура, то это за день точно не пройдет. И взялись меня лечить по-своему, по-стоматоложьи: они фолликулу просто обработали хлоркой. Ну да, той самой хлорной известью, слабеньким раствором, через какой-то распылитель мне его в горло прыснули. Во рту, конечно, вовсе не кошачьим дерьмом несло, а, скорее сортиром привокзальным — но уже к вечеру горло почти прошло, а на следующий день я к ним еще пару раз зашла — и все, от ангины никаких следов не осталось. Правда, впечатления от такого излечения меня еще с полгода преследовали — но не все время, а когда я к соответствующим заведениям, хлоркой залитым, приближалась, зато, как мне стоматологини и сказали, в горле никаких последствий не было.
Так что я спустилась с Жанной в холл гостиницы, а так как портье на мой вопрос не ответил, просто сняла трубку телефона и позвонила в местную справочную — и там мне адрес круглосуточной стоматологии подсказали. Портье вызвал нам такси, я отослала Фурцеву в ее номер — а когда мы отъехали, я таксисту сообщила:
— У меня избытка злотых нет, так что вот тебе пять долларов. А дождешься нас у больницы, получишь еще двадцать.
— Пани иностранная миллионерша? Я, конечно, хоть полночи вас готов ждать, но если полиция меня захочет со стоянки выгнать…
— То пусть тоже меня дожидаются. Скажешь им, что привез саму Гадину с больной девочкой из ее ансамбля…
— Так пани — Гадина? Та самая, которая…
— У больницы я тебе и паспорт покажу.
— Пани Гадина, пять долларов достаточно, чтобы вас свозить и туда, и обратно, и подождать сколько потребуется…а вы там долго пробудите? Если я съезжу домой, вы мне пластинку подпишете? Это, правда, займет минут сорок…
— Думаю, что максимум пятнадцать минут. Но вы можете завтра к гостинице подъехать, утром с семи до восьми или после шести вечера…
— Спасибо, я… утром подъеду!
Ну да, флер славы точно сработает, вот только насколько сильно?
В больнице нас встретил пожилой врач:
— На что жалуетесь?
— У девочки фолликулярная ангина…
— Извините, пани, вы не в ту больницу приехали.
— В ту. Девочка — певица, и ей через три дня выступать в Лесной опере.
— Певица? У вас, конечно, был очень хороший стоматолог, но как это повлияет на горло…
Слава богу, что ему даже говорить не потребовалось, что я от него хотела получить — видно, таким варварским способом не только советские стоматологи пользовались… в основном в личных целях: официально полоскать рот хлоркой все же запрещалось.
— Я фониатор, и знаю что ей на горло это не повлияет.
— Фониатор? Вы?
— Ну, не только фониатор, я Гадина, возможно, вам моя фамилия даже знакома.
— Пани, а вот врать мне не надо: Гадина — русская!
— Вам что, каждому паспорт показывать нужно? Вот, смотрите…
— Извините, пани Гадина, но вы говорите по-польски, как будто родились и выросли в Варшаве…
— Спасибо за комплимент. Вы знаете, что делать, так делайте. Сколько я вам должна?
— Вы? Ничего. Так, девочка… она тоже русская?
— Да.
Поляк перешел на русский, со страшным акцентом, конечно, но на вполне понятный:
— Девочка, сейчас будет немного тошнить, но вы просто потерпите, это будет не больше минуты… вот и все. И вам нужно будет повторить процедуру завтра, лучше всего утром, часов в восемь-десять, и в обед, часа в два-три. Мое дежурство закончится через два часа, но я передам смене, что вы приедете… Пани Гадина, а можно как-то получить билет в Лесную оперу? Я готов заплатить столько…
— Я могу достать только один билет на последний день, зато вы сами увидите, как поет излеченная вами девушка. И внуки ваши будут гордиться тем, что их дедушка вылечил самую знаменитую певицу Советского Союза. Ну, когда она станет самой знаменитой, лет через пять…
— Я видел по телевизору, как поют дети из вашего ансамбля, и если вы говорите, что девушка будет великой певицей… Я вас завтра сам тут подожду, и утром — я с восьми вас ждать буду, и в обед. Спасибо вам, пани Гадина!
На обратном пути я предупредила Жанну:
— Ты никогда и никому не рассказывай, как тебя тут лечат: формально это запрещено и врача могут даже в тюрьму за это посадить. То есть я про Польшу не знаю насчет тюрьмы, но рисковать не стоит.
— Не расскажу. А вот интересно: противно было, конечно, просто ужасно — а теперь горло и болит много меньше… А если вдруг кто спросит, что мне говорить?
— Скажешь, что тебе горло мазали раствором Люголя.
— Каким?
— Забудешь… скажешь, сладким йодом. Он по цвету как йод, и пахнет им же — а из чего его делают, я не знаю…
То есть я, конечно, знала: когда-то, видимо, мельком этикетку увидела, и память чучелкина мне картинку прямо в морду сунула. Но если я всегда все буду знать, то люди могут что-то заподозрить — а оно мне надо? С таксистом я договорилась, что он и завтра утром нас в больницу свозит, и днем… А в холле гостиницы нас ждала встревоженная Екатерина Алексеевна: