Квинтус Номен – Гадина (страница 3)
В СССР я уже успела побывать, два года назад, когда мне шестнадцать исполнилось. Там я получила уже нормальный советский паспорт (забавную маленькую грязно-зеленую книжечку) и тогда же прописалась в квартире у бабушки Натальи. А теперь я летела в СССР уже «насовсем»: бабуля Фиделия искренне считала, что с дипломом ее «консерватории» я смогу поступить в Гнесинку и музыке все же научиться, ведь голос у меня вроде был неплохой — но теперь у меня были другие планы.
Прежде всего, я просто хотела вернуться домой, а там уже «по месту осмотреться» и заняться любимым делом. Правда, я пока еще не знала, каким оно будет — но времени на узнавания мне точно хватит: так как по закону если в катастрофе погибло несколько родственников, то сумма страховых выплат за каждого еще и увеличивается. И теперь у меня в Аргентине было чуть больше пяти миллионов вечнозеленых — это не считая того, что раньше в нашей семье набралось. К тому же я же была девочкой, в армию меня не заберут — да и с документами мне повезло, они все оказались целыми, так что ближайшее будущее выглядело… терпимо. И интересно: ведь у меня в СССР уже было все необходимое для комфортной жизни. В посольстве подтвердили мои права на квартиру, в которой я была прописана (бабушка Наталья эту кооперативную квартиру именно мне в наследство и отписала), деньги… с ними вообще никаких проблем не намечалось. И даже автомобиль там у меня был: дедова «Победа», но вроде бы в более чем приличном состоянии. Впрочем, если и в неприличном, нестрашно: в посольстве мне сказали, что за доллары я могу себе «Волгу» купить даже из аэропорта не выходя. Просто потому, что уже садясь в Гаване на Ил-62, я была уже девушкой совершеннолетней: мне как раз в этот день восемнадцать и стукнуло.
А из аэропорта в Москве я уехала на мидовской машине: все же мама была из их ведомства и там решили обо мне еще немного позаботиться. Позаботились, отвезли меня в небольшой подмосковный городок, даже помогли вещи в квартиру занести. Но их забота на этом и закончилась: паспорт мой «экзотический» мидовцы забрали, больше я к их конторе никак не относилась — и осталась я одна. И подумала о том, что чучелка меня точно не обманула: я совершенно спокойно, как к делу совершенно нормальному и даже привычному, отнеслась к тому, что из России второй четверти века двадцать первого я попала в СССР тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. А если она и насчет «трех желаний» не наврала…
С одним она точно не наврала: я действительно «помнила все». То есть память работала очень избирательно: я мгновенно вспоминала что угодно, что когда-либо в прежней жизни (в двух прежних жизнях) видела или слышала, причем в мельчайших деталях — но если хотела эти детали вспомнить. То есть могла просто текст книги побуквенно воспроизвести, а могла — если блажь такая в голову придет — визуально вспомнить каждую страницу со всеми дефектами бумаги и рисунками на полях. Могла мысленно «пересмотреть» любой фильм, а при желании вспомнить, как и где я его смотрела, включая перерывы на рекламу и даже мои попытки срочно звук приглушить. В общем, тут чучелка все по уму сделала, а если о все остальное она так же исполнила…
Но чтобы мне всем этим воспользоваться, мне требовалось как-то в СССР «социализироваться», а для этого нужно было устроиться на работу. Но кем сейчас восемнадцатилетняя девчонка может работать пойти? Монтажницей на радиозавод? Уборщицей в магазин? Но я вспомнила рассказы мамы — не секретаря советского посольства в Аргентине, а простой школьной учительницы — и придумала себе работенку поинтереснее. Права, когда я пошла на эту работу устраиваться, там на мои документы посмотрели с огромным подозрением, но все же «работе с бюрократами» я давно уже неплохо обучилась. Так что на недоуменный вопрос кадровика ответила совершенно честно:
— Да, у меня фамилия аргентинская, и отказываться от нее было бы предательством по отношению к вырастившему меня недавно погибшему отцу. А если вам просто нужно разрешение от Андрея Андреевича Громыко, то я его вам завтра же и принесу: моя мама была первым секретарем нашего посольства там.
На этом все вопросы ко мне тут же и закончились, а оставшийся до начала работы месяц я занималась делами совсем уж «личными». Очень «несоветскими» делами, но мне так было нужно — и я сумела выкупить еще две соседние квартиры, так что теперь в моем распоряжении был «целый этаж». В одном подъезде этого старого дома, но его мне уж точно на задуманное хватит. Если, конечно, мне бабуля Фиделия немного поможет — но она ведь всегда так яростно обо мне заботилась…
И первого сентября одна тысяча шестьдесят пятого года я вошла в класс, где сидели пятиклашки. Вся из себя красивая вошла, а когда дети, поприветствовавшие меня вставанием, сели, я широко улыбнулась и представилась:
— Здравствуйте, дети, я ваша новая учительница пения. Можете ко мне обращаться или по имени-отчеству, или по фамилии, как кому удобнее будет. А зовут меня Елена Александровна Гадина…
Глава 2
Вообще-то в советских школах предмет «пение» должен был преподаваться с первого аж по восьмой класс включительно. Но «кому должен, всем прощаю»: мало где это пение было, так как с учителями всегда проблемы возникали. И проблемы эти обуславливались тремя причинами, из которых первой была копеечная зарплата. Потому что выпускник любого музыкального училища даже в кружке при городском доме пионеров зарабатывал больше, а уж если ему удавалось устроиться хотя бы не в музыкальную школу, а в какую-нибудь детскую студию при Доме культуры, разница просто в глаза бросалась. То есть в относительном размере бросалась, а в абсолютных рублях музыканты-учителя все равно получали копейки.
Вторая причина была, на мой взгляд, поважнее: в школе учителя пения (внутри педагогического коллектива) были чуть ли не париями. Потому что сейчас уже даже учителя начальных классов практически все имели образование высшее, а вот «певички» чаще всего за плечами имели только училище — и к ним отношение было как к «недоучкам, посмевшим влезть в образованный коллектив». А третья заключалась в том, что и школьники, кроме разве что первоклашек и второклашек, их тоже ни в грош не ставили: тут уже «родительское воспитание» детям передавалось, от родителей, которые искренне считали, что их чада прекрасно и без музыки проживут, так что нефиг время на изучение этой ерунды тратить. И по этим трем причинам, хотя в любой школе штатное расписание вакансию учителя пения и имело, оно вакансией и оставалось, заполняясь лишь изредка, то есть когда у очередной выпускницы музучилища дети подрастали до школьного возраста.
И тут в РОНО заявилась вся из себя такая я, с дипломом, между прочим, консерватории. Уверена, что в РОНО никто на написанное в документах, кроме как на мою не очень привычную фамилию, и не поглядел: им хватило выписанного на бланке советского посольства заверенной (между прочим, лично послом) копии «диплома об окончании огого какой импортной консерватории». Об окончании с отличием (это бабуля Фиделия мне такое выписала, но в Аргентине «отличие» можно было очень много за что получить — а я его получила вообще «за победу в беге на сто метров», но в дипломе-то не было написано, за что). И наверняка в РОНО никто даже не знал, что мне всего восемнадцать. А так как клерки в РОНО каждый год регулярно получали изрядных люлей от министерства за «незаполненные вакансии», меня на работу оформили мгновенно, причем позволив самой школу для работы выбрать. Ну я и выбрала ту, что поновее — в надежде, что там по крайней мере еще не успело все развалиться. И точно зная, что все новые школы в стране старались обустроить и оборудовать максимально хорошо, то есть чем новее школа, тем изначально в ней все более качественное.
Ну, в принципе так оно и было: я ведь предварительно пару школ посетила — и обнаружила, что в них для занятий музыкой хорошо если по расстроенному пианино имеется, а вот в той, которую я выбрала, даже рояль поставили. Правда, с роялем я до начала занятий познакомиться не успела, но сам факт!
А так как я на работу оформлялась через РОНО, в школе тоже никто не знал про мой возраст — а я данный факт озвучивать пока не собиралась. И правильно не стала молодостью хвастаться: мне тут же директор предложил и классное руководство взять — а это и копеечка дополнительная (на что мне вообще чхать было), и возможность с родителями учеников поближе познакомиться. И последнее было точно нелишним: я по магазинам окрестным уже походила и поняла, что кое-чего очень нужного в них купить не получится. А если у каких-то родителей найдутся какие-то связи… впрочем, пока что мне было и так неплохо: класс я получила (как раз пятый «Б»), с кем поработать на предмет проверки чучелкиных обещаний, я нашла — ну а дальше будем посмотреть. Планов-то я себе нафантазировала просто море необъятное, но у меня с фантазией завсегда было более чем, а теперь вроде появился шанс фантазии и воплотить.
Я оглядела класс: дети как дети, вполне адекватные в большинстве своем: вон как пыжатся, стараясь не расхохотаться мне в лицо. Только один молодой человек, изобразив скучающую физиономию, поднял руку, и, когда я ему разрешила задать вопрос, поинтересовался: