Квинтус Номен – Гадина (страница 2)

Я на секунду остановилась, внимательно огляделась: берег, похоже, вообще не приблизился, а организм начал уже подсказывать, что наступает время обеда — так что я просто выбросила все мысли из головы и рванула к берегу как на соревнованиях: быстрый вдох, медленный выдох, а руки мелькают как грабли… у комбайна в поле, в смысле, или, лучше, как крылья у кита или моржа какого-то. Или что там мелькать-то должно?

Почему-то мысли мои были заняты только этим вопросом, так что я о приближении берега узнала только когда рукой при очередном гребке дно зацепила. Но раз дно, значит, до берега я все же доплыла… я встала на ноги, еще метров пятьдесят прошла по воде, вышла на красивый, но совершенно пустой песчаный пляж — и просто рухнула на песок. Устала…

Но долго отдыхать мне не пришлось: ко мне неизвестно откуда подошли три мужчины, молодых и в какой-то форме, а самый молодой из них (и единственный белый) обратился ко мне на очень узнаваемом латинос:

— Сеньорита, я за вами наблюдал буквально с того момента, как вы из-за горизонта выплыли. Я и сам неплохо плаваю, вице-чемпион части — но никогда в жизни не видел, чтобы человек проплыл дистанцию в пять миль со скоростью спринтера, плывущего стометровку. Примите мои самые искренние восхищения. А теперь перейдем к вещам, вероятно менее приятным: вы пересекли границу Республики Куба. Кто вы и откуда?

— Я… мой самолет упал в море, и я просто приплыла к ближайшему берегу.

— Самолет упал позавчера…

— Вот я как раз с него.

— Но он упал в пятидесяти милях отсюда!

— Вот поэтому мне и понадобилось двое суток, чтобы доплыть! Кстати, у вас попить что-то есть? Воды или соку я бы выпить не отказалась. А заодно и поесть было бы неплохо, вы не знаете, есть тут поблизости приличный ресторанчик?

— Вот, тут вода, пейте… а потом пройдем на нашу заставу, вам сделают сок… и постараемся что-то из еды тоже подыскать: здесь нет поблизости ресторана, но у нас в части повар готовит очень неплохо. И мы туда в любом случае должны пойти: ведь у вас, как я понимаю, нет никаких документов…

— Есть документы, но мы в любом случае к вам пойдем. Куба… это мне повезло, у вас там наверняка телефон есть, а мне нужно хотя бы с нашим посольством связаться… — я открыла все еще болтающуюся в меня в районе попы сумочку: — а документы… надеюсь, они не промокли.

Офицер-пограничник (я наконец разглядела погоны) скептически усмехнулся, когда я выливала из сумки воду — а зря. Когда мы в Байресе садились в самолет, шел страшный ливень, и стюардесса, проверяющая билеты, посадочный талон сунула в пленочный прозрачный конвертик и заклеила его скотчем: номер места прочитать можно, а талон даже в такой ливень не промокнет. А отец, это дело увидев, выпросил у нее еще несколько пакетиков и в такой же запихнул мои паспорта, причем скотчем он пакетик обмотал раза три или четыре: к самолету-то нужно было идти пешком через поле. Но тогда к моменту посадки дождь уже закончился, а теперь мне такая забота о документах оказалась очень на руку:

— Вот, смотрите: мой посадочный талон, вот мой советский паспорт… а это паспорт аргентинский, я там родилась: все люди где-то рождаются, а кое-где за это и паспорта раздают…

Советский паспорт у меня был вообще дипломатический: мама в нашем посольстве работала, и такой паспорт оказалось проще всего сделать. А отец… честно говоря, он моим отцом и не был, но родилась я уже когда мама за него замуж вышла. И он на радостях сам записал в муниципии мое имя в свидетельстве о рождении — то есть сам продиктовал его все более офигевающей в процессе заполнения документа служащей. И теперь это имя было у меня вообще во всех документах, в том числе и в самом необычном советском диппаспорте: там как раз в графе «имя» стояла ссылка: «см. стр. 5», а на пятой странице было очень мелким и аккуратным почерком написано как раз это самое имя, занимающее страницу целиком. То есть не одно имя, а все, которыми меня Алехандро наградил… И хорошо, что первым он проставил то, которое мама выбрала: Елена…

В столовой небольшого военного гарнизона я даже доесть очень неплохой обед не успела: заснула прямо с ложкой во рту. Или в руке: не помню уже. А проснулась, по словам офицеров, уже на следующее утро — и у меня болела каждая мышца, включая мышцы щек и те, над которыми на голове волосы росли. После обеда (это я про время, так как есть я тоже не могла, перебивалась вездесущим тут тростниковым соком) в гарнизон приехали работники советского консульства (включая женщину-врача), к вечеру консул оформил все необходимые бумаги — и на следующее утро я (все же поев перед отъездом) поехала в Гавану. На машине: этот консульский товарищ решил, что «после случившегося» мне на самолет даже смотреть будет страшно. Ну да, я единственная из всех, кто в самолете был, выжила — а среди более чем сотни пассажиров ведь и мои родители погибли. Но мне на самолеты было плевать (как эта чучелка и обещала, я помнила все, включая то, как я падала с высоты более десяти километров, по пути умирая от ужаса), но помнила-то я все это действительно «безэмоционально». И в Гаване я провела неделю…

Я провела неделю в Гаване в качестве мировой знаменитости, ко мне даже американцы из Америки (в смысле, из США) прилетели, получив для этого специальное разрешение от американского президента на полет гражданского американского самолета в «коммунистическую Гавану». И знаменитостью я стала именно мировой: «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе разместило броский заголовок, напечатанный дюймовыми буквами: «Семнадцатилетняя аргентинка (далее следовало мое имя полностью) проплыла пятьдесят миль за двое суток после падения с высоты в тридцать пять тысяч футов из разрушившегося самолета». Но янки ко мне примчались не из-за рекордного заплыва, а из-за моего имени.

Вообще-то Алехандро не хотел мне такое экзотическое имя давать. Но от точно знал, что детей у него быть не может из-за какой-то перенесенной в детстве болезни, однако рождение официальной дочери ему по службе давало серьезные привилегии, а так как эта дочь была еще и дочерью советского дипломата, в муниципалию он поехал, узнав, что получил статус «советника» (как я считала, это почти на уровне генерала), и пребывал в несколько рассеянных чувствах. Поэтому он быстро продиктовал служащей ранее выбранные (из-за одинаковости с русскими) первые два имени, а вот третье у него из головы вылетело. И он просто вслух перебирал все вспоминавшиеся женские имена — а эта тетка в муниципалии, как выяснилось, писала очень быстро. А когда он наконец нужное имя (София) вспомнил, то так обрадовался, что схватил бумагу и помчался супругу радовать. А вот прочитать, что в бумаге было написано, дома собрались только дней через десять, когда орать об ошибке было поздновато.

Вот за что я уважаю американцев, так это за их систему страхования: случился случай — и они сразу страховку выплачивают, а потом уже начинают разбираться, что там и как. Но в моем случае им просто было «некуда платить», а так как я действительно стала мировой знаменитостью (в советском посольстве в Гаване для газет, в которых мое «чудесное спасение» было отмечено, отдельную комнатушку отвели), то не заплатить было бы нанести серьезный имиджевый ущерб страховой компании. А вопрос «сколько» тоже внезапно вышел на первое место…

Алехандро для нас приобрел так называемый «семейный билет», в котором в том числе и страховой сбор «суммировался». Но страховая компания все документы оформляла на компе, на «Сперри Юниваке» — и в программе на каждого, подлежащего страхованию, выделялось для имени всего три поля. А уже по аргентинским законам авиакомпании были обязаны у себя в документах указывать полное имя страхуемого пассажира. Замечательно, вот только Алехандро в пылу задумчивой мечтательности успел мне дать сорок шесть имен! Я и в этом билете (и в страховом полисе) была записана в шестнадцати отдельных записях, за каждую из которых он честно заплатил по три американских доллара и по двадцать пять одноименных центов. А за каждую такую запись мне — по условиям страховки — должны были выплатить по двести тысяч точно таких же американских! И это не считая выплат за родителей, за багаж… кстати, за мой мне страховка не полагалась: он в самолет упавший не влез и его другим рейсом отравили, так что багаж мой меня уже в Москве ждал.

Самое смешное, что янки с радостью бы мне положенные миллионы выплатили, но они не знали, куда их перевести. В посольстве мне настойчиво предлагали их отправить в фонд помощи каким-нибудь голодающим африканским, но я поступила проще и договорилась со страховой компанией, что все деньги они передадут моей бабуле. Не русской, а аргентинской, то есть матери Алехандро. Формально она была все же «претендентом второй очереди», но я-то пока еще была несовершеннолетняя…

С бабулей Фиделией у меня отношения были странные. Она знала, что я — не ее внучка, но в результате мне от нее всякой заботы на голову свалилось столько, что лишь удивляться оставалось, как я эту несчастную голову вообще держать могу. По ее настоянию я обучилась в какой-то «очень элитной» частной школе (элитность которой, правда, заключалась в том, что там у школьников родители были «из знати», а просто богатеям своих детей туда направить было невозможно), а затем еще и Центральную консерваторию Буэнос-Айреса закончила. Вообще-то «Conservatorio Central de Música de Buenos Aires» была тоже небольшой частной конторой, в которой как раз бабуля Фиделия и руководила: она сама консерваторию закончила, причем «настоящую», в Филадельфии, и считала себя практически звездой мировой величины: ведь она, кроме должности директора этой шарашки еще и «консерваторским» симфоническим оркестром руководила, так как по профессии она как раз считалась дирижером. А я получила от нее диплом хормейстера: на эту специальность «консерватория» людей вообще один год готовила. Просто бабуля искренне считала, что к музыке у меня таланта нет, а при нужде руководить сельским любительским хором я смогу и с голоду не помру.