Квинтус Номен – Гадина (страница 15)

А затем мы приехали на какую-то дачу, и там я встретила совершенно живого и бодрого «дорогого Леонида Ильича». Совсем еще не старого, довольно бодрого мужчину, одетого… ну, в общем, как-то по-домашнему, в легкие брюки и вязаную кофту поверх рубашки. А я, как последняя дура, приперлась в нему «в чем была», то есть в чем товарища Месяцева дома встретила: в белом брючном костюме. В Аргентине женщины-то в основном платья носят, а этот костюм я как раз «для поездки в СССР» купила: зимой-то в платье холодно. Впрочем, и костюм это на ватник мало походил: «100% полиестр», я такой сразу полюбила за то, что в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. Но он-то у меня один был всего (то есть еще я парочку таких же в «Березке» купила, но немного «на вырост», так как с размерами там было грустновато, и их требовалось в ателье немного подшить — а времени на это я пока так и не нашла). А этот и стирался легко, и высыхал буквально за пару часов, так что я его и в пир, и в мир… в смысле, и в школе постоянно носила, и во Дворце с детишками. И теперь вот и сюда в нем приехала…

— Вот, знакомься, Леонид Ильич, — представил меня Николай Николаевич, — это наша Гадина. То есть Елена… — он запнулся и я подсказала: — Александровна.

— Очень приятно, — отозвался Генсек, и посмотрел на меня как-то… недоверчиво. — А на концерте по телевизору вы вроде несколько иначе выглядели…

— Да я на концерте вообще никак не выглядела, — машинально ответила я, а Николай Николаевич тут же мой ответ «развернул»:

— Там не она была, это ведущая из нашего телецентра мелькала, мы ее поначалу хотели поставить произведения объявлять…

— А чего она тогда не объявляла?

— Объявляла, но не все, и поэтому мы все объявления совсем вырезали: там больше половины, ну, что Елена насочинять успела, никак не называлось, ну и вот. А Елена… Александровна у нас сверкать… в общем, не любит она на экране светиться. И, думаю, правильно делает, — чуть ли не рассмеялся товарищ Месяцев, — попади она на экран, никто бы на детишек и не взглянул.

— Это ты очень точно заметил, — рассмеялся Брежнев, но почти сразу снова перешел на серьезный тон. — Я вот что спросить хотел: мне товарищ Месяцев сказал, что вы половину музыки написали, пока запись концерта шла, но ведь ее с оркестром и репетировать нужно довольно долго. Когда вы все так хорошо отрепетировать-то успели, и…

— Да чего там репетировать? Детишки в подавляющем большинстве очень талантливы, я им просто новую вещь показывала, говорила, что от них жду — а дальше они уже сами ее исполняли как ее понимали. И из-за этого, кстати, они все произведения каждый раз исполняют немного по-разному: дети все же, они все время стараются что-то новенькое добавить.

— Ну… да. А где вы в своем городе, довольно небольшом все же, столько талантливых детей разыскали? Ведь это…

— Никого я не искала, это школьники из пятых классов той школы, где я учителем работаю. Не все… в смысле, не все пятиклассники, некоторым музыку играть стало не очень интересно, но пока еще большинство интерес не потеряли, вот с ними мы запись и провели.

— Из одной школы? Что же это за школа-то такая?

— Обычная школа, в городе таких, если я не ошибаюсь, двенадцать.

— Уж не хотите ли вы сказать, что такой оркестр вы можете организовать в любой школе?

— Могу, конечно, но не хочу. Но не хочу потому что тогда другим детям на концерты ходить будет неинтересно, а еще больше не хочу, потому что другие дети не захотят уже всерьез музыкой заниматься, в тех же музыкальных школах или в разных студиях.

— И стране просто столько оркестров не нужно будет, ведь если все дети во всех школах музыкантами станут, то кто тогда работать-то пойдет?

— Да не волнуйтесь вы, Леонид Ильич, в музыканты очень мало кто решит пойти. Пока это в новинку, детям интересно поразвлекаться, но они уже начали понимать, что это — довольно тяжелая работа, и очень скоро большая часть их с музыкой завяжут. Но мне и того достаточно, что они все же музыку понимать будут, и слушать не всякую ерунду станут в последующей жизни, а именно настоящую музыку.

— Интересное мнение… но, пожалуй, вы правы.

— Я тоже думаю, что права: мне после записи этого концерта уже половина школьников сказали, что они больше выступать не хотят.

— Понятно… хотя и жаль. А я вот тогда о чем спросить хочу… — Брежнев ненадолго задумался, а затем продолжил: — Вы ведь комсомолка?

— Нет.

— То есть вы уже в партии состоите?

— Ну, в некотором смысле, да.

— Тогда у меня будет для вас партийное поручение…

— Не будет.

— Извините, не понял?

— Я в партии состою, но не в вашей. Я вообще-то член Исполкома аргентинской партии молодых социалистов-рикардистов, а у нас участие в нескольких партиях Уставом не предусматривается.

— Социалистов, говорите… ну, это неплохо. Тогда у меня к вам просьба будет, просьбы-то ваш Устав выполнять не запрещает?

— Слушаю вас внимательно… и постараюсь ее исполнить, ну, если это будет в моих силах.

— Вы самостоятельно написали очень хорошую музыку, и несколько песен неплохих… то есть очень хороших песен. А вы не могли бы написать песню для нашего участника музыкального фестиваля в Сопоте?

— Нет, и причин две. Первая: в Аргентине поляки считаются… в общем, у меня еще не прошло с детства воспитанное к ним отношение. А во-вторых, я не пишу попсу. Пробовала, не получается, то есть что получается, самой слушать противно.

— Попсу? Это что такое… а, понял. Жаль, очень жаль. А к нашим праздникам? Что-то торжественное, но такое, что народ с удовольствием слушать будет? Это у вас получается, я сам это слышал и видел. Например, для ансамбля Александрова.

— Я пишу музыку для детей. Не в том смысле, что детские песенки, а в том, что исполнять ее будут именно дети из моего ансамбля: просто я знаю, что они могут исполнить, а что нет. Но я уверена, что написанное мною тот же ансамбль Александрова будет полгода репетировать — и у них все равно получится плохо. Не в том смысле, что плохо, а в том, что не так как надо, не так, как я ее слышу. Неправильно ее исполнят, и люди ее как раз с удовольствием слушать не будут.

— Интересно вы рассуждаете, хотя вам, как композитору, наверное виднее. А к каким ближайшим праздникам вы с вашими детьми сможете такие произведения подготовить?

— Да к любым, то есть до лета которые будут: летом-то дети на каникулах разбегутся.

— Ну, ловлю вас на слове. И первого выступления буду ждать… да как раз двадцать третьего февраля, успеете?

— Это у нас что будет, среда? Если концерт будет после обеда… еще детям все же приехать нужно будет туда… а где концерт-то будет?

— В КДС, и начнется он в шесть, так что дети успеют, мы их сами туда привезем, так, Коля? А после концерта мы, конечно же, их по домам развезем, с подарками… Ну что, договорились?

— Почти. Одно условие: никаких репетиций, никаких «предварительных показов». Потому что дети…

— Что дети?

— Они в первый раз играют замечательно, но они же дети, им все быстро надоедает. И уже второе исполнение той же вещи получается скучным и невыразительным, а от третьего просто уши вянут. Я же не случайно им даю классику каждый раз в новой аранжировке: мне хочется, чтобы произведение прозвучало именно на отлично!

— Ну… Николай Николаевич, ты этой очень уверенной в себе юной даме доверяешь? У тебя же из КДС прямая трансляция пойдет.

— Лень, я на их записях концерта почти неделю сидел, и у нее ни разу что-то плохо не выходило, даже не очень хорошо не выходило. А раз она говорит, что детям нужно дать право именно первого исполнения… лично я бы дал, не задумываясь.

— Вот и ладушки, ты им… ей это право сам и дашь. И за результат ответишь!

— Елена, вы меня точно не подведете? — уже когда мы ехали обратно в мой город, поинтересовался товарищ Месяцев. — Я, конечно, вам полностью доверяю, но ведь дети…

— Дети — цветы жизни. И они, как правило, ароматы источают приятные. Возможно, не всегда привычные…

— Это точно! — рассмеялся Николай Николаевич. — Я, когда увидел, как у тебя на сцене детишки в три барабанных установки лупят, поначалу подумал, что… Но ты детишек-то куда как лучше меня понимаешь, у тебя с ними разница в возрасте лет пять всего?

— Шесть, а в таком возрасте и год — уже много. Но вы правы, я еще не забыла, каково это — быть пятиклассником.

— Во-во! И ты у нас безусловно молодец, а если тебе какая помощь потребуется, то телефон мой знаешь, звони без стеснения.

— Да, мне небольшая помощь нужна, но не от вас. Хотя… а ведь вы действительно можете мне серьезно помочь! Отправьте руководство Мосфильма в Аргентину, фильм какой-то их аргентинцам показать, я с бабулей договорюсь, она под это дело кинотеатр какой-нибудь не самый захудалый арендует. Пусть покажут, например, «Вызываем огонь на себя»: он же телевизионный…

— Это зачем? В смысле, а тебе-то какая корысть?

— А за это они мне дадут поносить их швейный цех: вы же видели: пионерская форма — она неплохо выглядит, но мои пионеры в основном не из самых богатых семей, их приодеть правильно к концерту, в парадные костюмы одеть…

— Боюсь, что у Гостелерадио на такое валюты просто нет, я бы рад, но…

— Валюта… аргентинские деньги — вообще не проблема, бабуле за мои песни каждый день поступает больше, чем на такую поездку потребуется, она там все оплатит.