Квинтус Номен – Девять жизней (страница 25)

Хотя да, не оставлять голодными и взрослых было для всех, пожалуй, все же важнее, так что Бых теперь была окружена двойным почетом: как мать-кормилица и как охотница-кормилица. Ну а чтобы почета ей добавить, я в торжественной обстановке (то есть за очередным ужином) дал младшей жене новое имя: Диана. И пояснил, что это имя означает «самая ловкая охотница с луком». Ну, не знаю, может я с этим и поспешил немного: это имя все же другим неандертальцам произнести оказалось не очень-то и просто, а новоявленная Диана, если е ней кто-то обращался «по-старому», тут же лезла в драку – и, мне кажется, ее спасало лишь то, что она для все остальных тоже была «самой ловкой охотницей» и люди, практически все гораздо более сильные, чем она, старались ее все же не калечить, а просто быстренько убегали…

А я изо всех сил готовился к зиме – то есть готовился выстроить что-то грандиозное и теплое. Ну, хотя бы одну комнатушку обустроить получше – и мне в строительном деле больше всего помогал Пух. Которому я «за трудолюбие» тоже дал новое имя, причем моей фантазии хватило только на имя «Винни». И я мальчишке отдельно пояснил, что новое имя ему дано не взамен старого, а в дополнение к нему – ну, чтобы он уже в драку не лез, если ему покажется, что его называют «неправильно». А мальчишка (вероятно потому, что был именно мальчишкой) очень неплохо поддавался обучению: и по-русски уже говорил разборчиво, и даже начал потихоньку буквы разбирать и отдельные слова мог прочитать. И мог их написать: сначала он на какой-то палке вырезал штамп для кирпичей со своим именем, а потом – когда я ему объяснил про «зеркальное отражение» – сделал новый штамп, оставляющий на влажной глине надпись «Винни Пух».

Но кое-что, вероятно, человеческая цивилизация сохранила с тех самых неандертальских времен: это было острое, непреодолимое желание оставить свой след в истории. Когда я как-то сходил к нашему «угольному карьеру», то увидел на обрыве здоровенную надпись «здесь был Пух», а снизу было в высохшей глине процарапано (гораздо более кривыми буквами) «и Хых». Вот Хых я точно писать не учил – но желание «оставить след» способно, очевидно, на многое людей подвигнуть…

Первый пуск «кирпичной печи» я произвел в самом конце июня, и печь я выстроил согласно воспоминаниям о прочитанной где-то «болгарской» технологии обжига: в длинной канаве высохшие кирпичи выложил вперемешку с углем, все сверху закрыл сначала травой, а потом глиной тщательно обмазал, оставив с одного конца канавы небольшое отверстие для дыма, а с другой – норку для поступления воздуха. И печка эта у меня горела (и остывала) больше двух недель, а когда я ее «распечатал», то смог только горестный выдох из себя извлечь: все «стандартные» кирпичи растрескались. Вообще все, а вот «тонкие» почти все нормально обожглись и остались в большинстве своем целыми. Причину этого я не понял, но меня поселила догадка насчет того, что не просто так древние римляне делали не кирпичи, а плинфы: похоже, что кирпич – не такой уж и простой предмет, каким кажется.

А то, что у меня куча труда пошла насмарку – это не осень и страшно: за опыт нужно платить. Так что я еще хорошо отделался: все же я понял, какие кирпичи делать все же смогу – а уж то, что черепица у меня почти вся идеально обожглась, было вообще прекрасно. По крайней мере крыщу я теперь точно смогу поставить «пожаробезопасную». Точно смогу: я увидел, как соплеменники толстые деревья все же срубают. Да, с трудом, своими каменными то ли ножами, то ли рубилами (для меня это слово звучало именно как «нож» все-таки), но дерево они все же валили, отрубали от него бревнышко требуемой длины – ну а все остальное я уже и сам мог сделать. То есть сильным товарищам подробно рассказать, куда и как это бревно нужно взгромоздить…

Бревна товарищи неандертальцы громоздили на крыше моего нового дома: они его специально выстроили… не для меня все же с женами, а для котиков. Уж не знаю, почему они так о котиках заботились – но им действительно все племя поклонялось буквально. Может, из-за того, что когда малыши мои возиться начинали и готовились плакать, тут же к ним или Таффи подбегала, или Тимка – и младенцы, кода к ним зверушки прижимались, сразу успокаивались. А может, потому что кошки своим удивительным чутьем отличали простых теток от беременных и последним старались всегда какой-то гостинец принести. Ну, мышь там задушенную или птичку какую. Я-то точно знал, что «звериное чутье» объяснялось тем, что беременные просто чаще дома сидели и на охоту не бегали, а подарки… Коты – звери очень умные, они и мне-то свинохомяков таскали в обмен на «нормальное» мясо в усиленной дозе – а тетки их ожидания никогда не обманывали.

А вот мои ожидания Тимка обмануть сумел: когда уже в начале августа Таффи снова принесла котят и у тех даже глазки открыться успели, он откуда-то приволок подруге еще одного котенка. Мелкого, слепого и чуть живого от голода. Чем меня страшно удивил, но удивило он меня еще больше, когда я вслух поинтересовался:

– Интересно, откуда ты его приволок?

А Тимка медленно пошел к двери, оглядываясь и проверяя, иду ли я за ним – и минут через двадцать привел меня на опушку леса, где в каком-то тайном логове, спрятанным в очень колючих кустах, я увидел еще двух котят, таких же слепых. То есть я видел их больше, но живыми оставались только двое – а неподалеку я нашел и разодранную кошку. Ну, котят я все же забрал и отнес к Таффи – а кошка их всех приняла. Котята были «обычными», то есть серыми и полосатыми… хотя все же не очень обычными, мне они показались более, что ли, пушистыми, чем дворовые кошки. Но вроде бы кошки видят не очень хорошо, зато нюх у них великолепный – а котята пахли котятами и, наверное, молоком кошачьим. Или все же кошачьим голодом, в любом случае моя кошка посчитала их родными и уже через неделю прозревшие котята радостно ползали по устроенному для них гнезду.

А то, что котят у Таффи внезапно стало не трое, а шестеро, почему-то сделало ее в племени еще более популярной. То есть я догадывался почему: среди теток уже многие захотели и себе котика взять для успокаивания младенцев, так как «объединение» нескольких семей с разным половозрастным составом привело к тому, что осенью ожидалось массовое прибавление населения нашего небольшого поселка. То есть я насчитал минимум десяток потенциальных мамаш. И думаю, что не очень и ошибся, хотя у очень широких неанлерталок пузо, как я успел лично убедиться, выпирало не особо заметно. А обильная мясная диета привела и тому, что и некоторые представители сугубо мужского пола успели себе брюшко наесть немаленькое. Впрочем, сами тетки точно знали, кого что ждет, так что сейчас все племя в основном занималось «заготовками на зиму». Мясо сушили, порезав его на тонкие полоски, рыбу, грибы конечно – и вообще все, что в суровую зимнюю пору можно было съесть. Откуда-то небольшая стайка женщин повадилась таскать большими корзинами какие-то корешки, причем мне они сказали, что «там много, но копать их не очень просто». Но так как таскали они этих корней на самом деле дофига, мне стало интересно, откуда такое богатство – и я пошел с ними. Далеко пошел, место оказалось километрах в десяти ниже по реке. И там я увидел большую полузатопленную луговину, густо поросшую обычным, можно сказать, рогозом. То есть он для меня обычным был, а тетки сообщили, что такой «очень редко попадается». Ну да, если они с луговины весь его выкопают, то он и тут попадаться очень долго после этого не будет.

Я все же рискнул (голыми ногами залезть в ледяную воду) чтобы посмотреть, насколько «чисто» они корни там выгребают. Но смотрел недолго: оказалось, что периодически на корнях попадаются какие-то странные камни. И у меня по поводу этих камешков в голове всплыло странное воспоминание… Жаль, что поздновато, так что я решил «повспоминать» поподробнее уже в следующем году. Если не помру за зиму, чего, конечно, очень не хотелось…

Жизнь вторая: Рывок к цивилизации

Еще в августе я изготовил ларь для зерна. Точнее, все же ларёк, в смысле ларец. Ларчик, уж если быть совсем точным, даже два ларчика. Две деревянных коробочки: одну – объемом где-то в районе литра, другую – больше полулитра, и заполнил их собранным урожаем зерновых. Те зернышки, которые были чуть побольше маковых, я насыпал в маленький коробок (а еще их у меня набралась полная молочная бутылка, но это зерно я решил в пищу употребить, так что не волновался по поводу того, что оно «задохнется»), а то, которое я решил считать рожью, аккуратно высыпал в большой… все же пусть будет ларец, так оно звучит все же солиднее.

Поля у меня весной вспахали жены и мальчишки, большое поле для мелкой травы получилось метров, наверное в шесть площадью, а для ржи поле получилось небольшое, метра, наверное, в четыре – и урожаи на них с моей точки зрения получились вполне достойные. Ну, если на гектары пересчитывать, то ржи вышло порядка двадцати пяти центнеров с гектара, а мелкого зерна – всяко больше даже тридцати, вот только как бы хоть один гектар тут вспахать, было совершенно непонятно: впятером эти два поля народ пахал примерно неделю с рассвета и до заката. Ну, понятно почему: пахали-то палками-копалками (то есть заостренными обожженными на огне кольями) и руками. Вот был бы хотя бы простенький плуг да пара лошадок или хотя бы быков… а лучше, конечно, трактор с ремонтной мастерской и парочка не особо пьяных механизаторов – но, к сожалению, даже палок достаточно крепких и то был дефицит. Так что я спокойно урожай собрал, обмолотил…