Квинтус Номен – Девять жизней (страница 18)
Именно людям: я уже вообще не считал неандертальцев чем-то от людей моего вида отличающимися. В том числе и потому, что откуда-то знал: в том, что «в современном человеке имеется от одного до четырех процентов неандертальских генов», правды было не больше, чем в рассказах о том, что сферические мучные изделия способны разговаривать с разными животными. Потому что геном неандертальца совпадает (полностью совпадает) с геномом «современного человека» (что бы под этим термином не понимать) на девяносто десять и семь десятых процента. И это естественно: геном любого человека совпадает с геномом шимпанзе на девяносто девять процентов, а с геномом банана – на шестьдесят. Так что остается всего-то три десятых процента, то есть – если считать, что у человека в геноме три миллиарда нуклеотидов – относительно разных получается жалких девять миллионов. Но фокус в том, что эти девять миллионов могут быть разными даже у близких родственников за счет того, что в каких-то местах отдельные нуклеотиды заменяются другими. А если учесть, что всего нуклеотидов четыре…
Кстати, откуда я это знаю? Не иначе, как «эти» мне проапгрейдили «поисковую машину», выгребающую из базы данных в моей голове нужную информацию, я даже вспомнил страничку из учебника биологии, где они перечислялись: аденин, гуанин, тимин, цитозин… Так вот, на каждой позиции может находиться один из четырех, связанный с двумя другими – то есть вариантов замещения на каждой позиции в геноме получается двенадцать. И каждое такое замещение – это отдельная мутация, то есть всего может возникнуть жалких тридцать шесть миллиардов мутаций. И вероятность того, что одинаковая мутация появится одновременно и у древнего неандертальца, только что выделившегося от общих предков в качестве отдельного вида, и у такого же кроманьонца практически нулевая. Так что нужно подсчитать, сколько мутаций (сугубо неандертальских) в современном человеке присутствует, и сколько мутаций уже кроманьонских отсутствует у неандертальца. И тут оказывается, что мутаций, случившихся после разделения «общего предка» на кроманьонцев и неандертальцев, всего жалких двести тысяч (даже из десяти миллионов это очень немного), а все прочие – вообще сугубо индивидуальные и непоказательные. А самая забавная «арифметика» начинается дальше: таких исключительно неандертальских «однонуклеотидных полиморфизмов» (то есть замен одного нуклеотида другим в цепочке из трех последовательных) насчитывается порядка девяноста пяти тысяч, а исключительно «кроманьонских» сто пять тысяч. Но девяносто пять тысяч – это им досталось от отделившихся от общего генеалогического дерева предком неандертальцев, а сто пять – кроманьонцам от предков кроманьонцев, и это, собственно всё, что и те, и другие «наработали сами» после разделения на два вида. И фокус в том, что из этого числа всего десять тысяч одинаково отличаются от «общего предка» и у современного человека, и у неандертальца. У двух неандертальцев, ведь исследовали геномы только двух экземпляров , и вот два проверенных неандертальца «четыре процента» отличий и дали. Четыре процента от двухсот тысяч разных проверенных последовательностей, из двухсот тысяч изученных из общего числа в три миллиарда… А если посмотреть на картину в целом, то окажется, что современный человек генетически от неандертальца отличается всего лишь на одну десятитысячную процента. И чуть больше (почти в полтора раза больше) – от кроманьонца.
То есть белый человек так отличается, черный из Африки в среднем отличается все же вчетверо сильнее, то есть неандертальцы негров плохо оплодотворяли. А процесс именно в этом направлении и шел: митохондриальная-то ДНК, достающаяся людям исключительно от матери, у всех «современных людей» кроманьонская…
Так что неандертальцы не вымерли, они просто ассимилировались (ну, или ассимилировали кроманьонцев). От них нам досталась способность к абстрактному мышлению, светлая кожа и волосы, глаза, выносливость и «морозостойкость». А от африканских кроманьонцев – способность к быстрому бегу, относительно стройное тело (ну, кому как повезет), у женщин еще и сиськи выпирающие (что тоже неплохо, мне такое нравится). А у кроманьонцев того же абстрактного мышления генетически не было, самые близкие к ним в современности (в моей прошлой современности) дагомейцы на треть генетически даже читать научиться не могут! Но мои-то новые друзья и подруги абстрактно мыслить умеют, то есть и читать научатся, если их учить, конечно. И я научу, просто потому научу, что без них мне здесь не выжить. И котиков не сохранить – а ведь именно это сейчас является залогом моего выживания и вообще причиной, что я «снова на свет появился». А чтобы мне и котикам все же выжить удалось, мне нужно сделать и жизнь моих нынешних коллег полегче. И я даже знаю, как это сделать. И, скорее всего, и умею – а вот приступлю я ко всему этому… скоро, после того, как у нас с котиками все же появится новый – и уже постоянный – дом, потому что на бегу такие вещи не делаются. То есть со следующей недели и начну…
Жизнь вторая: место для счастливой старости
Ну, в конце мая погода установилась вполне себе летняя, то есть, я думаю, что при нынешнем климате ее можно было считать летней. То есть днем температура поднималась выше двадцати (иногда и за двадцать пять переваливала), ночью… во всяком случае ниже десяти она опускалась редко и только перед рассветом. И моим попутчикам такой холод был привычен, они его даже холодом не считали – а вот мне было несколько некомфортно. Так что постройку дома я счел очень важным и своевременным мероприятием – однако насчет пожрать все же было высшим приоритетом. И неандертальцы эту проблему решали, на мой взгляд, слишком уж своеобразно: мальчишки были направлены «на охоту», меня они «назначили главным рыбаком», а все взрослые все же именно строительством предпочли заниматься. И дом они строили вовсе не в качестве «защиты от ночных холодов»: мне Гхы сказал, что в этих местах водится много медведей. Я поначалу его слова воспринял не сказать, чтобы очень серьезно, но примерно через неделю после того, как мы решили тут обосноваться, Бых и Быщ приволокли откуда-то медвежий череп, причем они сказали, что вообще-то это был еще медвежонок – а если тут медвежата такие, то лучше ну его нафиг, можно немного и на диете посидеть чем составить часть диеты этого медведя…
Череп (все же довольно старый) девчонки притащили не просто так: они из него стали делать какую-то «посуду». То есть миску для воды: кошачьи миски товарищи приняли с радостью, однако все же они по нынешним временам были мелковаты, а таскать воду в поддонах от кошачьих лотков было просто неудобно. Правда, я не понял, в чем будет заключаться удобство перетаскивания воды в все же довольно небольшой костяной миске, но спрашивать никого все же не стал: тут люди опытные, они сколько уже тысяч лет этим занимаются, так что наверняка знают, как лучше. Но, с другой стороны, знают-то они точно далеко не все, что знал хотя бы я.
А раз я знал, то решил свои знания воплотить. Тем более, что вся семья с бешеной скоростью строила «новый дом», а для того, чтобы его выстроить, они в темпе колхозного экскаватора копали разные ямы, откуда вытаскивали глину для стройки. На старом месте глину в основном таскали от реки, а здесь «геология» была немного иной: в долине вдоль реки, где как раз лес и рос, почва была скорее песчаная, чем глинистая, а вот наверху, там, где начиналась степь, грунт как раз из глины и состоял в основном. Ну а я, глядя на появляющиеся ямы, кое-что вспомнил.
Ямы женщины копали по простой причине: сверху на земле была «почва», с разными корнями всяких трав, а глина, из которой можно было лепить кирпичи, начиналась почти на полуметровой глубине. И теткам оказалось проще глубокую яму выкопать, чем на большой площади нелипкую почву отбрасывать.
А вспомнил я какой-то древний, еще советский фильм, который моя бабушка когда-то мне показала в назидание когда я еще был восторженным школьником очень среднего возраста. Правда, показала лишь частично, и я не знал ни названия, ни сюжета этого фильма, зато очень хорошо запомнил, как бабушка объясняла, что киношники были идиотами или зрителей за идиотов принимали, а на самом деле «такая печка греется минимум трое суток, а потом еще неделю остывать должны». А фильме (то есть в показанном мне эпизоде) какие-то туристы пришли в гости к какому-то профессору прибалтийских народных ремесел, и этот профессор как раз в такой «земляной» печке высокохудожественные горшки обжигал, пока туристы его хутор осматривали. Так что тогдашнее мое увлечение (как раз керамическую посуду) бабушка обожгла у знакомых в простеньком муфеле, на чем мое увлечение и закончилось – но сейчас-то мне тут предстояло минимум до пенсии просидеть, а я никуда особо не спешил. Так что пришлось поспешить в плане внедрения в нынешнюю неокрепшую цивилизацию идей гончаризма.
Глина в ямах была разная, то есть по цвету разная, причем строго в зависимости от глубины. А еще она оказалась разной по липкости, и когда тетки вытащили со дна ямы какую-то серую глины, оказавшуюся весьма пластичной и достаточно липкой, и из этой глины слепил большой горшок. В смысле, попытался слепить – и спустя каких-то две недели у меня получилось слепить напоминающий по форме чугунок горшок объемом литра на четыре. Потому что в процессе лепки постоянно оказывалось, что или глина слишком мокрая и горшок при попытке его высушить оседает и сплющивается, или глина слишком сухая и горшок разваливается еще в процессе – но постепенно я технологию отработал и горшок у меня получился. И я его даже высушил правильно, в тенечке (так как тетки уже домик почти полностью выстроили и с теньком особых проблем уже не было). А после того как этот горшок окончательно высох…