Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 59)

Жизнь шестая: Рассвет расцвета

Откровенно говоря, я даже и не надеялся особо, что успею выполнить задуманное, но это вообще не мешало мне постепенно к поставленной цели приближаться. Ну а то, что приближение шло путями довольно извилистыми — это как раз было понятно и предсказуемо. Как предсказуемо было и то, что на пути решения кучи задач возникнет просто куча непредсказуемых препятствий. Но все же иногда, оказывается, происходят и непредсказуемые вещи очень приятные. Я, вот, все же детишек в школе учи всякому — и среди довольно большой толпы детей, через школу мою за двадцать лет прошедших, несколько человек наукой всерьез заинтересовались. Разными науками, и по вполне понятным причинам наибольший интерес у школьников вызвала наука биология, ведь именно благодаря этой науке у людей здесь появилась возможность с голоду вообще никогда не умирать — а я все же смог детям это довольно подробно объяснить. И человек десять этой самой «биологией» занялись уже всерьез, причем в той части, которая была вовсе не «насчет пожрать». Я имею в виду, что и про жраклю народ тоже не забывал, и разных «агрономов» и «селекционеров-животноводов» уже в державе несколько сотен появилось, а вот с десяток человек занялись уже именно «научными исследованиями дикой природы» на предмет «а что еще полезного можно из природы вытащить». Ну а я им — в меру своих воспоминаний в этой области — и предметы исследований подкидывал.

А так как первым в списке нужных для превращения моего паровика в нормальный автомобиль стояла резина для шин, первой задачей я юным биологам поставил как раз «добычу каучука». А учитывая, что пока еще Колумб в нынешней истории не появился, на гевею я даже замахиваться не стал и вспомнил все (ну, все, что я когда-то знал или хотя бы краем уха слышал) — и ребятишки занялись исследованием одуванчиков. Конечно, первым делом я вспомнил про «одуванчик полевой, семейство сложноцветных»: «Ералаш» в детстве был одним из моих любимых киножурналов. Но вспомнил я о нем в несколько ином смысле — и юные «биологи» меня не подвели. Для начала они проверили все одуванчики в Крыму и нашли там такой, в корнях которого этого каучука оказалось раз в пять больше, чем в герое киножурнала. А затем они занялись и «лингвистической экспертизой»: на языке то ли готов, то ли хазар название этого растения означало «жвачка» (ну, заботился нынешний народ за гигиеной полости рта), и они просто стали проверять все другие растения уже в других местах, которые у местных тоже «жвачкой» назывались. Потому что найденный в Крыму в других местах рос паршиво — то есть он в другом климате строго однолетним подучался, поскольку корни зимой вымерзали напрочь, а больше всего каучука в них набиралось году так к третьему. И нашли другой уже одуванчик, в котором каучука было еще раза в три больше, на Кавказе нашли. В смысле, закупили у тамошних торговцев горсточку семян уже ихней «жвачки», на полях возле Танаиса их посеяли — и результат всех очень порадовал. То есть трех парней, которые этим занялись, и меня результат порадовал, а так как я порадовался, то и Малина порадовалась… за меня. Сначала за меня, а через год она уже за себя радоваться стала: она придумала, как из этих корней нужный мне каучук почти полностью вытаскивать. Правда, технология получилась исключительно вонючей, но у нее давно уже никто на вонь внимания не обращал. Она же была «главной по производству пороха», а это дело исключительно вонючее, и воняла пороховая промышленность не только на этапе получения селитры.

То есть, мне теперь стало казаться, что единственных технологическим этапом в пороховой промышленности было получение угля и толчения из угля угольной пыли. Точнее, угольной «пасты»: все же липовый уголь не сухим толкли, а сильно пропитанный водой: если его сухим в пыль превращать, то там три четверти просто «на воздух взлетит», так как пыль поучалась очень мелкая и летучая. И улетал она не от чиха какого, ей было достаточно и того, что кто-то где-то неподалеку вообще занимается дыханием или просто по помещению шастает. С серой было хуже: она еще и электризовалась неплохо так, а уж аромала она… не сказать, что отвратительно, но весьма все же специфически. А основные ароматы раздавались, когда уже готовую пороховую смесь выпаривать начинали. Конечно, с ароматом селитрянников это было не сравнить, но там производство было далеко и сильно разнесено в пространстве, а порох делался в одном-единственном месте… в общем, на вонь среди ее «химиков» никто уже внимания не обращал.

Опять же, народ в свою команду жена подобрала себе под стать: большая часть ее «химической службы» состояла из очень любознательных девчонок. То есть поначалу из девчонок, а теперь они превратились в очень любознательных теток: после того, как Малина стала «главной по пороху», «вонючие девчонки» внезапно стали очень завидными невестами. А так как любознательность этих… дам производством пороза отнюдь не ограничивалась, а «власти» их не ограничивали в «средствах», то они успели много нового и интересного «изобрести». На самом деле изобрести: Малина из меня выуживала методом допросов третьей степени с пристрастием какие-то крохи химических знаний, затем дружный женский коллектив всячески пробовал полученные знания воплотить на практике в что-то полезное и часто получал довольно интересные (и полезные) результаты. То есть по крайней мере не абсолютно бесполезные.

Так, жена из меня вытащила знание о том, что пирит — это хитрая смесь железа с серой, из которой путем перегонки у меня получается столь нужной серы извлечь меньше половины. И тетки начали прилумывать, как бы серц получше из пирита извлекать. И на первом этапе они получили относительно «чистое» железо (точнее, окись железа) и сернистую кислоту. Нафиг никому не нужную, но не в этом дело: у них все же получилось из остатков пирита получать «чистую железную руду». Ну, насчет чистоты вопрос оказался спорным, сталь из нее приличную сделать так и не вышло, но вот литейный чугун, годный хотя бы для изготовления чугунных батарей отопления выплавить из нее оказалось возможным. Однако это было лишь первым этапом «химических развлечений»: чуть позже тетки научились двуокись серы, получающуюся при дожигании пирита, превращать в трехокись — и они наладили производство серной кислоты. А вот это было уже интересно, и особенно интересно было мне: я=то «точно знал», что доокисление двуокиси серы ведется на катализаторе из пятиокиси ванадия, но объяснить Малине, что такое ванадий не смог (я вообще не знал, откуда ванадий получается). Но когда я сказал, что ваналдий — это металл такой, но точно не медь, тетки перепробовали все металлы, до которых дотянуться смогли — и дожиг сумели провести с использованием лимонита. Не знаю уж, насколько у них то хорошо получилось (в смысле, про КПД технологии я ничего так и не выяснил), но теперь у нас была серная кислота. А серная кислота — это же свинцовые аккумуляторы!

Обалдеть, насколько нужные устройства в середине восьмого века — но само появление возможности такой сделать меня сильно вдохновило, а я ведь телефоны-то в свое время чинить начал, все же понимаю, что делаю. Правда, чтобы электричество хранить, его сначала нужно было откуда-то получить, а мой фонарик с динамкой уже приказал долго жить. Правда, телефон при этом еще не сдох… два телефона еще не сдохли. Хотя они сейчас работали исключительно «от внешнего питания»: у меня хватило знаний изготовить гальваническую батарейку (медно-железную, ну, что было, из того и изготовил), но от батарейки заряжать аккумулятор точно было глупостью непроходимой, а вот если сделать настоящий генератор…

И я сделал генератор, даже два генератора сделал. Сначала — обычный генератор переменного тока, однофазный — и вот от него моя зарядка (которая так и провалялась у меня в рюкзачке очень много лет) электричество для телефона выдать смогла. Но, понятное дело, мне зарядка к телефону, у которого теперь батарейки не было, нафиг не нужна была. Однако эта зарядка «на любом входном напряжении выдавала стабильное выходное» — и я, изготовив гальванометр, на его базе собрал вполне работающий напряжометр и его откалибровал. Ну а затем собрал и генератор тока постоянного, годный для зарядки уже свинцового аккумулятора.

Очень вовремя я его сделал: как раз когда последний телефон у меня окончательно сдох. Но электричество ведь не только для телефонов можно использовать, в смысле — не только для мобильников. Его можно использовать и для вполне себе стационарных телефонов — и в Воронеже вскоре появилась телефонная связь. Относительно вскоре, я же главным образом другими делами занимался. И самым главным образом — машиностроением.

Первый настоящий токарный станок я еще в своем старом поселке изготовить успел, и там же сделал первый станок хонинговальный: именно им я стволы своих пушек доводил до работоспособного состояния. Правда, тот станок у меня был вообще деревянный и крутился от ветряной мельницы, но с его помощью были не только стволы пушек изготовлены, но и цилиндры для нескольких паровых машин. Хреновеньких и очень тяжелых — но такие машины уже неплохо крутили приводы станков уже металлических — с помощью которых уже и новые машины, и новые станки делаться стали. И на последнем этапе (на самом деле «крайнем» — так, вероятно, правильно говорить, развитие промышленности никто притормаживать и не собирался) был выстроен станок уже вообще в чем-то уникальный: на свет появился (в Туле появился) настоящий прокатный стан. На котором можно было катать листовой металл! Даже сталь можно было катать, так как в движение этот стан приводился паровой машиной мощностью сил так за триста! И это достижения я уже счел достаточным для завершения этапа подготовительного. То есть я счет достаточным, другие металлисты сочти его лишь начальной «демонстрацией направления развития» и прилагали все силы, чтобы полученные строго промежуточные результаты превзойти — но мне уже хватало того, что промышленность могла мне дать в нужных количествах — т я «перешел на следующий уровень».