Квинтус Номен – Девять жизней Je ne vu (страница 23)

А где-то через три часа я узнал много нового и интересного о нынешней жизни. Мне столько времени потребовалось просто потому, что от «гостей» слишком уж смердело, и первым делом я затопил баньку и их тщательно вымыл, а заодно и одежду их постарался отстирать. Баня у меня было скорее «символической» и на настоящую баню даже издали не похожа была сараюшка метра на четыре, сделанная из ивовых веток, обмазанных глиной, но внутри я поставил небольшую печку-каменку, топившуюся «по-черному», так что вымыться там было все же возможно. А так как в нынешних условиях гигиена — это наше все, то я даже небольшой горшочек мыла сделал (из мышиного жира и щелока: как его приготовить, я уже давно знал). Мыло, конечно, получилось жидкое и довольно вонючее — но аромало оно все же больше как мыло хозяйственное, то есть куда как меньше, чем гости. И гостей я вымыл, что они уже вонять перестали, а вот с одеждой их было хуже. Из посуды для стирки у меня имелся лишь довольно небольшой глиняный «тазик» литров на шесть (в котором я сначала развел теплую воду для мытья людей), а у пришельцев одежда не то что вся, а даже по-отдельности в него едва помещалась. То есть едва помещались в него вещи «тканые», а уж о верхней одежде и говорить было нечего. Так что я сначала в тазике замочил теткино… пусть это будет платье, сотканное из чего-то, напоминающего мешковину, и в дом их из бани голышом погнал. Ну да ничего, в доме, когда там натоплено, они не замерзнут, и они вроде и сами так же считали, а мне понравилось, что концепция мытья тела и стирки одежды у них отторжения не вызвала. А пока я возился с ними в бане, уже и супчик поспел (грибной) — и гости с видимым удовольствием поели (хотя, как мне показалось, к моему супу поначалу отнеслись очень настороженно — но когда увидели, что и я его наворачиваю, они от меня отставать не пожелали). Но им и отстать было бы трудно: в бане-то я увидел, что они очень давно досыта не ели и были исхудалыми до предела, так что я им много супа и не дал. Точнее, «бульона» не пожалел, а вот с гущей решил пока воздержаться. И вот только после того, как они пообедали (или позавтракали), я с теткой и поговорил о превратностях нынешней жизни.

И ее рассказ мнение мое о нынешнем населении немного поменял: оказалось, что жизнь тут заметно хуже, чем я себе мог представить, хотя кое-что оказалось много лучше, чем я ожидал. То есть я знал, что «лучше» уже случилось, но думал, что случилось это довольно далеко: ведь уже где-то процветала потихоньку Древняя Греция и одноименный Рим. Когда «эти» сказали, что по времени будет «вдвое ближе» до моего времени, я было даже обрадоваться успел: все же историю в школе я с интересом учил и подумал, что попаду в «римский климатический оптимум» — но уже попав сюда, сообразил, что этот «оптимум» начнется лет так через несколько, через пару с лишним веков и радоваться мне особо не придется. Впрочем, разница между «оптимумом» и «пессиумом» составляла всего-то градуса полтора — это если в среднем по больнице температуру измерять, однако даже эти полтора градуса на самом деле обеспечивали просто огромную разницу погоды. Но тут, похоже, пока никто о разнице не беспокоился, все больше о собственном выживании пеклись — и уже занялись сельским хозяйством. В основном животноводством — и в городе, куда так спешила гостья, разводили и лошадей, и коров, и свиней. Но и о полеводстве тоже не забывали: тут выращивали ячмень, пшеницу и еще что-то для еды — только я этого слова не понял: «эти» мне нынешний язык вероятно не полностью «почувствовали». А еще в большом количестве выращивалась конопля (и у тетки «платье» как раз из нее и было сделано) и лен — но ткани изо льна считались дорогими: мало льна было.

Впрочем, и полей было очень немного: для них просто места не хватало: на заливных лугах просто скотину пасли, а других мест для полей и грядок почти и не имелось так как вокруг рос сплошной лес почти без полян. Поэтому все полеводство было исключительно «вспомогательным» занятием, а народ жил больше даже с охоты, чем со скотоводства. И охотиться люди разбредались довольно далеко от города, причем разбредались как раз на лето — и вот мои гости как раз из такой «охотничьей бродячей группы» и были. Но у них неудача случилась, если можно было так назвать нападение на довольно небольшую группу охотников стаи разъяренных кабанов. То есть кабаны только одного охотника убили, но почти всех остальных сильно поранили, и раненые сами быстро померли: тут с медициной дела обстояли далеко не лучшим образом и аптеки по две штуки на квартал еще не открылись. А эта троица тогда как раз на охоту не выдвинулась: у костра сидели и ужин на всех готовили, а потому и живыми остались. Но проблема для них заключалось в том, что дороги домой никто из них просто не знал — и они решили идти буквально наугад.

То есть сейчас народ-то умел верно угадывать: эти примерно «одну луну» искали какую-то речку, а затем просто пошли вдоль берега, так как точно знали, что все речки в конечном итоге текут мимо их городища. Вот только с выходом в путь они сильно подзадержались: сначала ждали, пока все раненые не помрут (точнее, надеялись, что хоть кто-то из «знающих дорогу» выживет). Потом еще сколько-то времени (мне понять сколько именно, так и не удалось) «собирали вещи»: у группы было много очень ценных предметов, и все утащить не получалось и долго решали, что все же можно с собой и не брать. Но все равно набрали столько, что пришлось с собой и какую-то волокушу тащить, поэтому и скорость передвижения была… удручающей. И сообразить, что с волокушей у них до дома дойти не получится, они смогли только когда уже снег выпал — то есть вообще вчера. А у них уже сил быстро идти даже налегке не оставалось — но на их счастье, я на пути оказался…

А на мое счастье тут уже была какая-то религия — и эта троица теперь могла домой вообще не спешить: они «официально считались мертвыми». То есть если через «четверть луны» после выпадения снега не вернутся, будут считаться, и если они придут в город позже, то их там просто убьют: мертвым в городе жить нельзя. А доставить их в город до указанного срока я все равно не мог: вот была бы у меня лодка… но лодки у меня не было. Так что все трое согласились «войти в мое племя», так как это сейчас тоже рассматривалось в качестве допустимого варианта не превращаться в «официально мертвых». Правда, вроде бы для такого перехода предусматривался какой-то «религиозный ритуал» — но я тетке сообщил, что «в моем племени такой переход производится мытьем в бане с мылом», и она успокоилась: раз все сделано «по правилам», то и волноваться не о чем.

Тем более волноваться не стоит, раз их приняли «в очень богатое племя»: тут уже народ про медь знал, и кнопки на моей рубашке у тетки когнитивный диссонанс не вызвали, однако она сказала, что «они очень дорогие», ведь тут медь только на украшения богатым людям шла. Но на этом «все хорошее» закончилось: хотя народ в целом не голодал, но это опять было «средней температурой по больнице», так как уже «имущественное расслоение» началось и от пуза жрали только вожди племени. А женщины сейчас почти наравне со скотиной шли, и основной их работой было прокормление мужчин. То есть вся готовка, стирка (и меня порадовало, что это уже стало нормой жизни), уход за детьми. А вот если с детьми получалось плохо, то в этом исключительно женщин и обвиняли: у моей гостьи детей не было (точнее, один ребенок родился, но почти сразу и умер — и ее просто выгнали за это из дому). А потом ее в мужья взял другой мужчина, охотник — и вот с ним она как раз на охоту столь неудачную и вышла…

То есть она думала, что неудачную, но, надеюсь, скоро она мнение свое изменит. Потому что «концепция поменялась», и поменялась она более чем наглядно: когда я на следующий день зашел в «баню» чтобы уже детскую одежду выстирать, я обнаружил в ней «посылку от этих». Небольшую, как «эти» и предупреждали, но обещающую сытую зиму: кроме сорока четыре коробок с пакетиками влажного корма для котиков там лежали два «монгольских» лука, причем еще «неандертальских», с пластинами из носорожьего рога, как раз тех, с которым Бых на охоту бегала, два больших тула с охотничьими стрелами (с «бронебойными» наконечниками'), пять экземпляров любимого «поварского» топорика младшей и два уже нормальных топора. И две пилы: ножовка и «Дружба-2», которые я в позапрошлой жизни для себя сделал. А еще там лежала еще одна переноска с дюжиной стальных кошачьих мисок, шестью парами белья и шестью парами носков (даже не стираных, но это было и не особо важно), двумя джинсами и двумя рубашками джинсовыми. И отдельно лежали шесть молочных бутылок с солью, две сумки с еще нераспечатанными кошачьими лотками, и еще несколько «мелочей»…

Не знаю, «эти» ли за мной следили и решили, что мне это из-за «роста численности племени» будет необходимо или просто случайно по времени «посылочка» совпала, но я предпочел считать, что «этим» понравилось, что я для ухода за котиками дополнительную рабсилу изыскал. Потому что «мелочи» были слишком уж специфическими: зимние сапоги из шкуры муфлона мехом внутрь, которые мне Бых сшила (с «рифлеными» подошвами из мамонтовой кожи — я лично в них «рифленность» еще долго вырезал) и еще три пары обувки, уже выделки Быщ — но размеров примерно как для моих «гостей». То есть гостям обувка была немного великовата — но если какие-то портянки еще надеть, то вполне подходящая даже для дальних переходов. Так что на следующий день я с теткой (которую звали очень забавно: Неряша) пошел забирать брошенную волокушу. Ведь это должно было быть недалеко: бросили они ее как раз утром того дня, как до меня дошли — а шли-то они ну очень медленно…