Квентин Тарантино – Киноспекуляции (страница 60)

Бьюзи обладал уникальным талантом быть убедительным даже в крайней своей театральности. Он ни на кого не был похож, потому что все это шло у него от сердца. Гэри Бьюзи так проживал каждую свою реплику, что невозможно было поверить, что это написанный кем-то текст. Слова всегда звучали словно из глубины его души. Только один актер в то время был настолько же естественен и динамичен: Роберт Блейк. То, что большинство актеров выдают за естественность, – всего лишь бессвязное бормотание. Помню, как Ума Турман однажды сказала мне про актерскую импровизацию: «То, что большинство актеров называют импровизацией, – это просто заикание и матерщина. Но у импровизации есть синоним: драматургия. А актерам платят не за то, чтобы писать пьесы».

Искренность, с которой Бьюзи произносил свои реплики, была абсолютно достоверна, но при этом основана на драматургическом чутье, которым не обладает большинство актеров-натуралистов.

«Дом смеха» Тоуба Хупера, как и «Прокол» Брайана Де Палмы, вышедший в том же году, начинается с пародии одновременно и на весь популярный в те годы жанр слэшера, и на сцену в душе из «Психа».

В первом кадре фильма (который, как и в «Проколе», снят глазами убийцы с ножом в руках) мы видим комнату мальчишки, одержимого фильмами ужасов. На стенах висят постеры «Франкенштейна» с Карлоффом и «Дракулы» с Лугоши (не зря фильм выпущен студией Universal). Мы также видим коллекцию масок для Хэллоуина, и не видимый нами персонаж, с чьей точки зрения снята сцена, надевает одну из масок на свое лицо (совсем как в начале «Хэллоуина»). Наконец, часть стены уделена коллекции средневекового оружия. (Можно еще представить, что мать разрешит сыну повесить на стене постер «Франкенштейна», но коллекцию оружия?)

Затем фильм переключается на шестнадцати- или семнадцатилетнюю Эми (Элизабет Берридж, которая позднее сыграет жену Моцарта в «Амадее»). Ей суждено стать в этом фильме обязательной «последней девушкой», но пока что она заходит в ванную и раздевается, чтобы принять душ.

Шуточное начало «Прокола» с отрывком из липового фильма «Безумие в общаге» обмануло многих зрителей (но не меня), однако липовое начало «Дома смеха» даже не пытается кого-то обмануть. Хотя единственный персонаж, которого мы видим, – это Эми, по тому, как обставлена комната мальчика, мы понимаем, что младший брат, повернутый на хоррорах, хочет ее напугать.

Затем, задолго до Гаса Ван Сента[117], Хупер покадрово воспроизводит легендарную сцену в душе: некто с ножом в руке заходит в ванную, отдергивает занавеску и наносит удары кричащей девушке. И тут же нож оказывается резиновым, Эми срывает со злодея маску, и мы видим под ней ее мерзко хохочущего десятилетнего братца Джоуи (Шон Карсон).

Все это вроде бы снято как шутка, но в эпизоде есть что-то отталкивающее, как и в каждом из персонажей фильма. Во всем фильме звенит какая-то циничная, тревожащая нота, и начинает она звенеть именно здесь.

Коварное нападение Джоуи – не просто хулиганская проделка. Перед нами настоящий мелкий ублюдок с явной склонностью к сексуальному насилию. Каждый младший брат знает, что пробраться в комнату старшей сестры и застать ее голой – страшное преступление, за которое можно огрести по полной. Но сорвать занавеску в душе и тыкать в ее голое тело резиновым ножом?

Это тот самый момент, когда «нам надо серьезно поговорить о Джоуи».

Однако, судя по реакции Эми, она поражена не меньше, чем мы. Накинув халат, она гонится за братом по коридору, хватает его за шиворот, швыряет во все стороны и яростно орет: «Ты за это заплатишь, Джоуи! Я тебе отомщу, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни!»

Когда она произносит эти слова, они не звучат как клише или истерика. По ним понятно, что парню пиздец. Она бы устроила ему пиздец прямо сейчас, но ей надо срочно собираться на свидание.

Ну и что?

Почему бы не рассказать матери, что натворил мелкий говнюк? Родители уж точно навешают ему за такое поведение.

Однако сцена дает нам понять, что Эми и Джоуи давно ведут между собою тайную садистскую войну. Эту войну они скрывают от родителей (которым, как не раз показано в фильме, они вообще ничего не рассказывают).

Можно, конечно, воспринимать эпизод буквально и отказываться видеть в нем какой-либо реалистический подтекст. Это просто эффектное начало хоррора, в котором режиссер заодно передает привет Хичкоку. Шутка, прикол, ничего больше. Но эпизод запоминается. И сценарист Блок писал его вовсе не затем, чтобы зрители сразу его забыли. Слова Эми («Ты за это заплатишь, Джоуи! Я тебе отомщу, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни!») отыгрываются значительно позже и влияют на финальную развязку. Когда конфликт между Джоуи и Эми снова возвращается в сюжет, мы уже точно понимаем, что это не простое соперничество брата и сестры, а настоящая кровная вражда. В отличие от других, по большей мере шаблонных персонажей сценария, Джоуи является интересным отклонением. В начале 1980-х малолетний фанат ужастиков, украсивший всю комнату постерами хорроров и бюстами Чудовища Франкенштейна, стал избитым штампом. Как правило, эти мальчишки должны были изображать сценариста, режиссера или зрителя в детстве (все они были похожи на десятилетнего Джо Данте). Как правило, они были самыми симпатичными персонажами во всем гребаном фильме (например, Кори Фелдман в четвертой части «Пятницы, 13»). В этой веренице детей Джоуи стоит особняком. Блок дарит ему отдельную сюжетную линию, которая ведет к спасению сестры. Но в последний момент делает ловкий поворот – и коварный мальчишка намеренно оставляет сестру на произвол судьбы.

Обманчиво простой сценарий Ларри Блока рассказывает о четырех подростках, отправившихся на двойное свидание на низкопробную бродячую ярмарку, в очередной раз приехавшую в их город. (От отца Эми мы уже знаем, что в прошлом году в соседнем городке две девушки были найдены мертвыми после посещения этой ярмарки.)

Каждый из четырех подростков – на редкость непривлекательная версия типичных персонажей слэшеров.

Купер Хакаби играет Базза, нечуткого туповатого качка и похабника, который встречается с Эми.

Майлз Чэпин – актер, к которому я всегда испытывал аллергию, – как всегда, раздражает в роли Ричи, лучшего друга Базза, малахольного и неприятного очкарика. Чэпин весь фильм ходит, повязав свитер вокруг шеи (в те дни мне этого хватало, чтобы невзлюбить человека с первого взгляда).

Девушку Ричи, блядоватую блондинку Лиз, играет актриса со странным именем Ларго Вудрафф, которая весь фильм щеголяет в обтягивающих кроваво-красных штанах (тонкая деталь!).

С того момента, как Эми забирается в спортивную машину Базза, она начинает превращаться в зажатую недотрогу, архетипическую «последнюю девушку». Однако после странного начального эпизода она уже не очень нас привлекает. Она не так непривлекательна, как прочие отморозки, с которыми она едет на ярмарку. Но для «последней девушки» слэшера она удивительно несимпатична. И по ходу фильма наше впечатление о ней не изменится.

Мы не полюбим ее.

Мы просто будем не любить ее меньше, чем Базза, Ричи и Лиз.

В «Карни» Роберта Кейлора жизнь бродячей ярмарки, ее жаргон и механика мошеннических аттракционов поражают зрителей своей реалистичностью, но злачная, пошлая говноярмарка в «Доме смеха» Купера и веселее, и интереснее. «Карни» сфокусирован на том, как лоточники разводят лохов, и почти игнорирует отвратительные аттракционы и уродливых артистов (исключение – один из лучших моментов фильма, когда толстяк поет блюзовую версию песни Фэтса Домино «The Fat Man»).

Хупер не повторяет этой ошибки. Подростки идут на шоу уродов, и мы, зрители, получаем возможность взглянуть на настоящие природные аномалии (двухголовую корову и быка с расщепленным небом). Выкрики зазывалы («Живые, живые, живые! Это творения Бога, дамы и господа, а не человека») продолжают звенеть в голове и преследовать вас весь остаток фильма, как закадровый комментатор.

Три танцовщицы в похабном шатре так же реалистичны, как сортир на заправке. И троица взрослых актеров фильма – Кевин Конвэй, Уильям Финли и Сильвия Майлз – создают яркие и живые образы ярмарочных артистов.

С особенным вдохновением выступает Уильям Финли, постоянный актер Де Пальмы (также сыгравший у Хупера в «Съеденных заживо»), в образе спившегося иллюзиониста по прозвищу Магический Марко.

Скользкому бузотеру Ричи приходит в голову светлая мысль, что было бы улетно переночевать в «Доме смеха». Конечно же, другие три дурака поддерживают идиотский план. Но, прежде чем задиристый квартет пробирается внутрь аттракциона, запуская в движение крепкий механизм слэшера, Хупер устраивает зрителю яркую экскурсию по всем гнусным удовольствиям этой низкопробной разновидности шоу-бизнеса. За яркость тут отвечает оператор Эндрю Ласло: он великолепно снимает ночь и мерцающие разноцветные огни, заманивающиезрителей в эту помойку. Идя вслед за режиссером-экскурсоводом, мы начинаем замечать детали. Например, что трех зазывал (на шоу уродов, у похабного шатра и у «Дома смеха») играет один и тот же актер, ветеран Бродвея Кевин Конвэй.

И постепенно наше внимание начинает привлекать неуклюжий, слегка затюканный работник «Дома смеха» в огромной маске Чудовища Франкенштейна. Раз уж это фильм студии Universal, Хупер использует классический плоскоголовый образ Чудовища, созданный Джеком Пирсом. И даже в такой убогой реинкарнации образ, в котором вершил историю Борис Карлофф, обладает магической силой (как если бы Микки Мауса нарисовали крысой). Если четверо главных героев по-прежнему отталкивают, то фигура в маске Чудовища почему-то сразу становится нам симпатична. Персонаж так и не потеряет наших симпатий, однако после того как он снимет маску и под ней окажется уродливое расщепленное лицо, он уже не будет вызывать такой острой жалости. В основном по причине того, что Рик Бейкер, лучший в индустрии художник по специальному гриму, на этот раз сработал на удивление плохо. Как ни странно, именно так называемое настоящее лицо персонажа выглядит как маска чудовища. К тому же под маской скрывается мим из Сан-Франциско по имени Уэйн Доба, который, в силу своей профессии, был наиболее убедителен до того, как раскрыл зрителям свое уродливое фальш-лицо. Вместе с маской Франкенштейна ушла и вся тонкость работы Добы – весь остаток фильма он скачет и вопит. Наконец, маленький и хрупкий Доба (размером с Джоэла Грея) никак не соотносится с тем, как его персонаж описан в сценарии: ведь он должен быть двухметровым здоровяком! Но парадокс в том, что именно поэтому мы продолжаем ему сопереживать.