Квант М. – Сады Ганимеда (страница 7)

Илья молчал. Он смотрел на свои руки, всё ещё сжимающие плазменный нож. Руки дрожали. Ему казалось, что они уже не принадлежат ему. Что они всё ещё там, в глубине шлюза, среди бирюзовых нитей, тянутся к лицу доктора Хига.

И он знал, что этот образ будет преследовать его до конца жизни. Если, конечно, жизнь продлится достаточно долго.

— Нужно идти к остальным, — сказал он наконец. — Рассказать, что произошло.

— Да, — кивнул Сато. — Но сначала... ты как?

— Я в порядке, — солгал Илья.

Они вышли из шлюза. В коридоре было тихо. Аварийные лампы больше не мигали, их сменил ровный, хотя и тусклый, свет. Значит, Ростовцев восстановил энергоснабжение. Или, по крайней мере, стабилизировал его.

В зале управления их встретили взглядами, полными облегчения и ужаса одновременно. Ростовцев, увидев их, выдохнул и опустился в кресло.

— Слава богу, — пробормотал он. — Я уже думал, вы не вернётесь.

— Шлюз закрыт, — доложил Сато. — Внешняя створка на месте. Но корневой узел... он был живым. И в нём была Хига.

В зале воцарилась тишина. Люди переглядывались, не в силах осмыслить услышанное.

— Хига? — переспросила Надежда. — Она мертва?

— Она — часть их, — ответил Илья. — И это не смерть в нашем понимании. Это... превращение.

— Господи, — прошептал Ганс. — Что же нам делать?

— Выживать, — сказал Илья. — Другого выхода нет.

Он посмотрел на экраны, на которых всё ещё отображались данные с внешних камер. На одном из них было видно, как по ледяной поверхности Ганимеда, вдали от станции, медленно ползёт светящаяся волна. Она двигалась к «Новому Рассвету», неумолимая, как прилив.

Растения знали, что их узел уничтожен. И они не собирались прощать.

Илья закрыл глаза. Перед его мысленным взором снова всплыло лицо Хига, её шевелящиеся губы, её слова: «Не бойся».

— Лёгко сказать, — пробормотал он. — Чертовски легко сказать.

А пение, которое он так ненавидел, снова зазвучало где-то в глубине станции. Тихо, едва слышно, но неумолимо. Оно возвращалось. Оно всегда возвращалось.

И вместе с ним возвращался страх.

Тот самый страх, который, как он теперь понимал, невозможно победить. Можно лишь отсрочить его триумф.

Но ненадолго. Слишком ненадолго.Он открыл глаза. Пение, едва уловимое, но вездесущее, снова наполняло станцию. Теперь оно звучало иначе. В нём появилась настойчивость, требовательность. Оно не просто присутствовало — оно звало. И каждый из находившихся в зале это чувствовал.

Ростовцев первым нарушил молчание.

— Всем оставаться здесь. Никто не расходится по каютам. Мы должны держаться вместе.

— И что дальше? — спросил Конев, всё ещё в расстегнутом скафандре. Его лицо было бледным, на щеках выступили красные пятна. — Будем сидеть и ждать, пока они до нас доберутся?

— А что ты предлагаешь? — огрызнулся Ростовцев. — Выйти на поверхность с огнемётами? У нас нет огнемётов. У нас есть только эта станция, которая с каждым часом всё больше превращается в их рассадник.

— Нужно эвакуироваться, — тихо сказала Надежда. — Взять спасательные капсулы и улететь.

— Куда? — Илья обернулся к ней. — До Земли лететь годы. Капсулы не рассчитаны на длительные перелёты. Запас кислорода — на несколько суток. Еды — на неделю. Мы просто умрём в открытом космосе.

— Лучше умереть там, чем здесь, — прошептала она.

— Нет! — резко ответил Илья. — Лучше не умирать вообще. А если уж умирать, то сражаясь, а не бегством в никуда.

Он сам удивился твёрдости своего голоса. Откуда взялась эта уверенность? Минуту назад он сам был готов провалиться в бездну отчаяния. Но сейчас, глядя на испуганных людей, он понимал, что кто-то должен стать опорой. Кто-то должен взять на себя ответственность.

— Наш приоритет — понять, чего они хотят, — продолжил он. — Мы уже знаем, что они реагируют на страх. Значит, можно предположить, что и другие эмоции им небезразличны. Возможно, есть способ обмануть их, перенаправить их внимание.

— Каким образом? — Сато смотрел на него с сомнением.

— Пока не знаю. Но Хига говорила, что они изучают нас. Что они используют наши эмоции как ключ к нашему сознанию. Если это так, то, возможно, мы можем подсунуть им фальшивый ключ. Сымитировать то, чего они ждут, и ввести их в заблуждение.

— Это слишком рискованно, — покачал головой Ростовцев. — Мы не знаем их возможностей. Вдруг они чувствуют ложь?

— А вдруг нет? — парировал Илья. — Терять нам всё равно нечего.

В этот момент один из экранов на пульте мигнул и погас. Затем включился снова, но на нём уже было не изображение с камеры, а нечто иное. Тёмный фон, по которому медленно плыли светящиеся точки, складываясь в замысловатые узоры. Узоры пульсировали, переливались, словно живые.

— Что это? — спросил Ганс, указывая на экран.

— Похоже на... помехи, — неуверенно произнёс Сато.

— Это не помехи, — Ростовцев подошёл ближе, всматриваясь. — Это сигнал. Они передают что-то через нашу систему связи.

Илья тоже подошёл. Узоры на экране действительно напоминали некий код, последовательность образов, пытающихся передать сообщение. Но разобрать его было невозможно: слишком чуждым, слишком нечеловеческим был этот язык.

— Они общаются с нами, — сказал Илья. — Или пытаются.

— И что они говорят? — нервно спросила Надежда.

— Я не знаю. Но одно ясно: они не просто бездумные агрессоры. Они разумны. И у них есть цель.

Экран снова мигнул, и на нём появилось изображение оранжереи. Той самой, где Илья был несколько часов назад. Камера показывала купол изнутри. Но теперь там было нечто новое. Прямо в центре, среди грядок, возвышалась конструкция, похожая на дерево. Или на колонну. Или на... статую.

Это была фигура человека. Огромная, метра три высотой, состоящая из переплетённых стеблей и нитей. У неё не было лица, но были руки, раскинутые в стороны, словно в приветственном жесте. И она светилась. Ровно, мягко, завораживающе.

— Господи Иисусе... — прошептал Ганс.

— Они строят, — сказал Илья. — Они не просто захватывают. Они создают нечто новое. Возможно, это их способ коммуникации. Или способ колонизации.

— Или алтарь, — мрачно добавил Конев.

Все обернулись к нему.

— Алтарь? — переспросил Ростовцев.

— Ну, смотрите. Они превращают людей в свои узлы, в свои органы чувств. Они плетут из себя подобия человеческих фигур. Это же очевидно: они строят культ. Они обожествляют нас. Или, наоборот, пытаются подражать нам.

— Глупости, — отмахнулся Сато. — У растений нет религии.

— А ты уверен? — Конев усмехнулся. — Мы ничего о них не знаем. А они о нас знают уже достаточно. И если они видят в нас нечто, достойное подражания, это может быть нашим шансом.

Илья задумался. В словах геолога был резон. Если растения воспринимали людей как образцы для подражания, значит, у них было что-то вроде восхищения. Или любопытства. А любопытство можно использовать.

— Мне нужно вернуться в оранжерею, — вдруг сказал он.

— Что?! — Ростовцев вскочил. — Ты с ума сошёл?! Ты же сам оттуда едва унёс ноги!

— Тогда было не время. А теперь я знаю больше. И я должен изучить эту... статую. Возможно, через неё они пытаются наладить контакт.

— Это самоубийство! — Надежда прижала руки к груди. — Они же убьют тебя! Или того хуже — превратят в одно из своих... узлов!

— Если бы они хотели меня убить, они бы уже это сделали, — возразил Илья. — Но они не убили. Они изучали. Они пробовали. И я должен ответить им тем же. Изучить. Попробовать.

— А если это ловушка? — спросил Сато.

— Тогда я хотя бы узнаю, как она устроена.

В зале снова повисла тишина. Все смотрели на Илью, и в их взглядах он читал смесь страха, недоверия и, как ни странно, надежды. Надежды на то, что этот безумец-агроном знает, что делает.

— Я пойду с тобой, — внезапно сказал Конев.

— Нет, — твёрдо ответил Илья. — Если что-то пойдёт не так, вы будете нужны здесь. Я пойду один.