Квант М. – Рубль судьбы (страница 3)

Орлов медленно подошел, сел в кресло и потянул ее к себе. Он чувствовал себя сапером, приближающимся к неразорвавшейся бомбе. Глупость. Это были документы, приносящие банку миллионы долларов прибыли.

Он открыл папку. Наверху лежало кредитное соглашение. Его взгляд сразу же выхватил знакомую фамилию – Кротов Олег Владимирович. И название проекта – «Аркадия».

Сердце снова забилось чаще. Он перевернул страницу. Приложения, графики платежей, отчеты оценщиков. Все как всегда.

Его пальцы потянулись к его любимой перьевой ручке – Montblanc, подарок на день рождения от совета директоров. Весомая, холодная, идеально лежащая в руке. Инструмент власти.

Он взял ее. Привычное движение. Поставить точку в выгодной сделке.

Он поднес кончик пера к строке для подписи. И в этот миг его взгляд упал на влажное пятно от виски, которое он сам же и оставил на краю стола. Пятно было совсем маленьким, но его блеск привлек внимание. И он вспомнил. Влажность. Контакт.

Что, если… Что, если это не было галлюцинацией? Что, если это реальность? И что, если это работает не только с теми, кто берет кредит, но и с теми, кто его дает?

Мысль была абсурдной. Но паника, которую он испытал час назад, была слишком реальной, слишком осязаемой, чтобы быть вымыслом.

Его рука замерла в сантиметре от бумаги. Он не мог этого сделать. Не мог подписать, не проверив.

Он отшвырнул ручку, как раскаленный уголь. Она с звонком покатилась по столу. Что ему было делать? Как проверить? Он не мог прикасаться к этим документам голыми руками. Не сейчас.

Орлов встал, обошел стол и подошел к сейфу, встроенному в стену. Он набрал код, приложил ладонь к сканеру. Сейф с тихим щелчком открылся. Внутри, среди папок с грифом «Совершенно секретно» и ящика с наличной валютой на черный день, лежала коробка с одноразовыми латексными перчатками. Их использовали иногда при работе с особо ценными коллекционными предметами, которые клиенты приносили в залог.

Он надорвал упаковку и натянул перчатки. Тонкий латекс плотно обтянул его пальцы, отделяя кожу от мира. Он чувствовал себя идиотом. Судьей, готовящимся вынести смертный приговор в стерильном костюме.

Вернувшись к столу, он снова взял папку. Перчатки скрипели по глянцевой бумаге. Он нашел то, что искал – раздел, подписанный лично Кротовым. Его размашистая, уверенная подпись красовалась под обязательствами.

Орлов закрыл глаза, сделал глубокий вдох и положил ладонь в перчатке прямо на подпись Кротова.

Ничего.

Ни вспышки, ни боли, ни видений. Только тихий шуршащий звук латекса по бумаге.

Облегчение, на этот раз уже настоящее, волной накатило на него. Значит, это все же был бред. Переутомление. Он почти усмехнулся своей глупости. Перчатки. Боже, он действительно начинал сходить с ума.

Он снял перчатку и выбросил ее в урну. Теперь, чтобы окончательно развеять сомнения, он должен был коснуться бумаги кожей. Прямой контакт. Последний тест.

Он протянул руку. Пальцы уже почти коснулись страницы, когда его взгляд упал на ту самую подпись Кротова. И он заметил то, чего не видел раньше. Чернила на подписи Кротова были чуть размыты в одном месте. Словно на них тоже что-то пролили. Или… Кротов подписывал эти документы мокрой от пота рукой? От волнения? Или от жадного нетерпения?

Это было его чернило. Его пот. Его след.

Орлов замер. Инстинкт самосохранения, выточенный годами в мире высоких ставок и предательства, закричал внутри него: «Не делай этого!»

Но было уже поздно. Кончики его пальцев коснулись влажного пятна на подписи Кротова.

И ад разверзся во второй раз за этот вечер.

Это было иначе. Не мгновенный взрыв, а медленное, мучительное погружение в трясину. Если видение, связанное с Семеновой, было яркой вспышкой катастрофы, то это было похоже на тяжелую, гниющую болезнь.

Он чувствует себя толстым, отвратительным, кожа лоснится от жира и пота. Он сидит в своем кабинете, но это не его кабинет. Это какая-то темная, пропахшая дешевым табаком и старым ковром конура. На столе – бутылка коньяка без этикетки и пачка денег. Не пачка – кипа. Грязные, мятые купюры. Он смеется. Хриплый, утробный смех. Он только что отдал приказ. Приказ, который сделает его еще богаче. «Пусть там черт ногу сломит, – бормочет он, наливая коньяк в граненый стакан. – Лишь бы сдача была вовремя». Он не думает о людях, которые будут жить в его доме. Он думает только о деньгах. Они сыплются на него, как из рога изобилия, но дыра внутри него ненасытна. Он все скупает и скупает: яхты, машины, молодых любовниц, но насыщения нет. Только страх. Постоянный, грызущий страх, что все это рухнет. Что его поймают. Что кто-то о чем-то догадается. Этот страх заставляет его пить и принимать все более тупые и опасные решения. Он знает, что строит гробы, а не дома. И ему плевать. Лишь бы ему самому не лечь в этот гроб первым.

Потом резкая смена. Допрос. Следователь с каменным лицом. Он пытается юлить, лгать, но против него – горы документов, показания подрядчиков. Его империя – мыльный пузырь. И он лопается. Суд. Приговор. Колония строгого режима. Он старый, больной, его бьют, унижают. Он умирает в тюремной больнице от сердечного приступа, в полном одиночестве, и последнее, что он видит, – это отсвет серой тюремной стены на потолке. Никто не приходит. Ни жены, ни детей, ни друзей. Только тюремный врач, констатирующий смерть.

Орлов отдернул руку. Его не рвало, как в прошлый раз. Его просто медленно переполняло чувство глубочайшего отвращения и… вины. Он чувствовал ту самую ненасытную жадность Кротова, его трусливый, животный страх. Он был внутри этого человека, внутри его гниющей души.

Он оттолкнул от себя папку. Она с грохотом упала на пол, рассыпая листы.

Теперь сомнений не оставалось. Никаких. Это было реально.

Его дар. Его проклятие.

Он видел будущее тех, чьи финансовые судьбы пересекались с его собственной. Через прикосновение к документу, несущему в себе энергетику, эмоцию, след человека – пот, слезы, нервы. Он видел не абстрактное будущее, а то, что случится именно из-за этих денег, из-за этой сделки.

И видение о Кротове было таким же четким и ясным, как и о Семеновой. Кротов не просто обанкротится. Он совершит преступление, многих обманет, многих погубит и в итоге сгниет в тюрьме. И его афера с «Аркадией» была лишь одним из многих шагов к этому краху.

Орлов встал и зашагал по кабинету. Его мозг, привыкший к анализу и решению сложнейших задач, лихорадочно работал.

Что ему делать с этой информацией? С этим… знанием?

Он мог поступить как банкир. Подписать документы. Банк получит свои проценты. А когда «Вектор-Строй» рухнет, как это и предсказано, банк заберет залог – недостроенный объект и прочие активы Кротова. В долгосрочной перспективе банк даже выиграет. Риски? Они были. Но теперь он знал наверняка: крах неизбежен. Значит, можно было спланировать все так, чтобы выйти из ситуации с максимальной прибылью. Поступить рационально.

Но тогда что будет с теми, кто уже вложился в «Аркадию»? Как Ольга Семенова? Они потеряют свои деньги, свои надежды. А некоторые, возможно, и жизни.

Мысль о том, чтобы снова пережить видение, связанное с ней, заставила его содрогнуться.

Он не мог этого сделать. Не мог подписать.

Но и не подписать – означало сорвать крупную сделку. Кротов был влиятельным человеком, с связями. Будет скандал. Потребуют объяснений. А что он скажет? «Я видел вещий сон, что вы сгниете в тюрьме»? Его самого упекут в психушку.

Орлов замер у окна. Город сиял ниже него, холодный и безразличный. Он всегда чувствовал себя повелителем этого сияния. А сейчас чувствовал себя лишь песчинкой, затянутой в жернова какого-то непостижимого механизма судьбы.

Ему нужен был план. Нужно было действовать.

Он вернулся к столу, поднял папку с пола и аккуратно сложил все документы обратно. Затем он набрал номер на внутреннем телефоне.

– Лиза, зайдите.

Через минуту она была в кабинете.

– Распоряжение, – сказал он, и его голос вновь обрел стальные нотки, хотя внутри все еще клокотало. – Проект «Вектор-Строй» приостанавливается. Я обнаружил… несоответствия в финансовой отчетности. Передайте все документы в отдел внутреннего аудита. Пусть проводят глубокую проверку. До окончания их работы решение по кредитованию заморозить.

Лиза подняла брови. Это было беспрецедентно. Лично Орлов лоббировал эту сделку всего неделю назад.

– Александр Дмитриевич, но господин Кротов… у него встреча в министерстве завтра, он надеялся…

– Меня не интересует, на что он надеялся, – отрезал Орлов. – Выполняйте.

– Слушаюсь.

Когда она ушла, Орлов понял, что только что объявил войну. Кротов не останется в долгу. Но это давало ему время. Несколько дней, может быть, неделю.

Что он будет делать за это время? Он не знал. Но он знал, что должен что-то сделать. Должен попытаться предотвратить то, что видел.

Он посмотрел на свои руки. Эти руки, которые только что чувствовали липкую жадность Кротова. Они были чистые. Но он чувствовал, что они теперь в крови. В крови будущих жертв.

Он не мог оставаться в этом кабинете. Ему нужен был воздух. Настоящий, не кондиционированный.

Впервые за много лет Александр Орлов вышел из своего офиса пешком. Он прошел через роскошный вестибюль, вызывая удивленные взгляды охраны и администраторов, и вышел на набережную.