Квант М. – Планета иллюзий (страница 4)
– Вы предлагает вступить с этим в диалог? – ледяным тоном спросила Гордеева.
– Я предлагаю, что если мы не поймем правила этого диалога, следующей ее попыткой общения может быть что-то, что просто сотрет нас с лица этой планеты, как ненужный шум. Она пытается сказать что-то важное. А мы, затыкая уши и закрывая глаза, только кричим от страха. Надо услышать.
Это был вызов. И капитан его приняла. Было решено пойти на рискованный эксперимент. Но контролируемый. Не в одиночку, как Лебедев, а группой, под полным наблюдением. Цель: не создавать что-то, а передать простой, повторяющийся, эмоционально нейтральный образ и зафиксировать реакцию среды. Марков предложил в качестве «послания» мыслеформу простой геометрической фигуры – вращающегося тетраэдра. Символ стабильности, не несущий культурных или эмоциональных ассоциаций.
Для эксперимента оборудовали пустой складской модуль с двойными экранированными стенками. Внутри разместили троих операторов: самого Маркова, Аню и Дмитрия Савельева, как специалиста по контролю состояния. Их подключили к энцефалографам и мониторам жизнедеятельности. Снаружи, за пуленепробиваемым стеклом, наблюдали Гордеева и вооруженная группа. В случае чего, модуль можно было заполнить быстродействующим нервно-паралитическим газом, отключающим высшую мозговую деятельность.
– Помните, – говорил Марков, надевая шлем с электродами, – только форма. Тетраэдр. Вращение. Никакого цвета, никакого смысла. Чистая геометрия. Держите эмоции под замком. Если почувствуете страх или что-то еще – немедленно сигнализируйте, и мы прекращаем.
Они сели в кресла, приняли позы для медитации. В тишине модуля было слышно только жужжание аппаратуры. На экранах энцефалографов забегали зеленые линии, показывая синхронизацию мозговых ритмов троих людей. Они начали.
Аня первая вошла в состояние глубокой концентрации. Перед ее внутренним взором плавал четкий, голубовато-белый тетраэдр, медленно вращающийся вокруг своей оси. Марков присоединился, добавив стабильности. Савельев следил за их состоянием, одновременно удерживая в уме ту же форму.
В воздухе запахло озоном. Свет в модуле померк, затем сконцентрировался в центре комнаты. Пылинки, висящие в луче прожекторов, закружились, выстраиваясь в сложные узоры. И в центре, на высоте метра от пола, пространство дрогнуло. Оно не стало твердым, а будто загустело, как желе. И из этой густоты начал проявляться контур. Угловатый, с четкими гранями.
Тетраэдр.
Он был полупрозрачным, мерцающим, как сделанный из хрустального тумана. Он вращался, точно соответствуя заданному ритму. Никаких искажений, никаких побочных эффектов. Только чистая, холодная геометрия.
У наблюдателей снаружи перехватило дыхание. Это был успех. Контролируемое, стабильное проявление.
Марков, не прерывая концентрации, мысленно дал команду: «Усложнить. Изменить скорость». Образ в его сознании стал вращаться быстрее.
И тетраэдр в центре комнаты послушно ускорился. Его грани слились в сплошной мерцающий диск.
И тут у Савельева дрогнула рука. Он был психологом, он видел, как нарастает напряжение в графиках коллег. Глубинный, животный страх перед успехом, перед этой нечеловеческой точностью, прокрался в его сознание. Мгновенная, неконтролируемая мысль: «А что, если он сейчас взорвется?»
Тетраэдр остановился. Замер. Его полупрозрачная структура помутнела, стала матовой. На его гранях проступили трещинки. Не физические, а световые, как будто внутри него лопалось стекло.
– Нет! – мысленно закричал Марков, пытаясь вернуть контроль. – Стабильность! Форма!
Но было поздно. Страх Савельева, пусть мимолетный, был сильнее. Тетраэдр не взорвался. Он… прорастал. Из его вершин и граней стали вытягиваться отростки, но не живые, а кристаллические, угловатые, абсурдные. Они ветвились, ломались под немыслимыми углами, образуя нечто, напоминающее коралловый риф, созданный сумасшедшим геометром. Комната наполнилась тихим, высоким звоном, как от бьющегося хрусталя. Воздух стал резать легкие, будто наполнился ледяной пылью.
– Прекращаем! Газ! – скомандовала Гордеева снаружи.
Клапаны открылись, бесцветное облако заполнило модуль. Трое операторов, закашлявшись, потеряли сознание. А кошмарный кристаллический «риф» в центре, лишившись подпитки, начал медленно оседать, рассыпаясь на миллиарды сверкающих пылинок, которые испарились, не долетев до пола.
Эксперимент снова закончился провалом. Но на этот раз он дал важнейшие данные. Первое: коллективная концентрация действительно могла создавать стабильные иллюзии. Второе: для этой стабильности нужна абсолютная психическая гармония группы. Малейшая негативная эмоция, даже не связанная напрямую с объектом, действовала как вирус, искажая все. И третье, самое главное: Веллум не просто пассивно отражала мысли. Она их интерпретировала. Тетраэдр был точной копией. Но страх «взрыва» она преобразовала не во взрыв, а в «рост» и «ломку» – возможно, отражая какие-то свои, непонятные нам, природные принципы.
Когда Марков пришел в себя в лазарете, его первым вопросом был:
– Савельев? Его страх… он был ключом. Мы должны понять, как отфильтровывать такие помехи.
Но Дмитрий Савельев лежал в соседней палате в глубокой коме. Контакт с искаженной материей, или, возможно, обратная пси-волна от планеты в момент сбоя, нанесла его сознанию тяжелейшую травму. Врачи разводили руками.
А за иллюминатором лазарета Веллум жила своей жизнью. Два солнца садились за холмы, окрашивая сиреневое небо в багровые и золотые тона. В лесу, в глубоких сумерках, снова загорелись те самые, похожие на бабочек, цветы. Их свет был теперь не просто фосфоресцирующим. Он пульсировал в такт, словно гигантское, невидимое сердце билось под поверхностью планеты. И тот, кто долго смотрел на этот пульсирующий свет, начинал слышать в такт ему и собственное сердцебиение. И казалось, что скоро они сольются в один ритм. Ритм сна. Ритм безумия. Ритм самой планеты иллюзий, которая медленно, но верно втягивала своих непрошеных гостей в свой вечный, изменчивый танец.
Лагерь трещал по швам. А Веллум только начинала раскрывать перед ними глубины своего странного разума, предлагая выбор: сразиться с невозможным, сойти с ума или… научиться танцевать. Но танец этот был опасным, и первый шаг в нем уже стоил людям рассудка.
Глава третья: Эхо сломанного разума
В лазарете пахло стерильной чистотой и тихим отчаянием. Запах не мог перебить иного, неуловимого ощущения – будто сама воздушная среда здесь стала вязкой, насыщенной незримыми сгустками спящих кошмаров и невыплаканных слез. Два пассивных пациента, Виктор Лебедев и Дмитрий Савельев, лежали в состоянии искусственной комы, их тела подключены к аппаратам жизнеобеспечения, а мозговая активность на мониторах представляла собой плоские, монотонные линии с редкими, опасными всплесками. Врачи разводили руками: медицина Земли не сталкивалась с повреждениями, нанесенными материализованным страхом или обратной пси-волной чужой планеты.
Алексей Марков стоял между койками, чувствуя леденящую тяжесть вины. Оба этих человека пострадали из-за его идей, его попыток понять. Он смотрел на Савельева, чье лицо, обычно оживленное и интеллигентное, теперь было просто маской из воска. Именно его мимолетный страх исказил тетраэдр. Но что именно произошло в тот момент в его сознании? И что сейчас происходит там, в глубине, куда не могли заглянуть даже самые совершенные сканеры?
Главный врач миссии, Ирина Вольская, женщина с усталыми, но не сломленными глазами, подошла к нему.
– Физиологически они стабильны. Но кора головного мозга… она не повреждена, но будто отключена. А вот лимбическая система, отвечающая за эмоции, и стволовая часть проявляют необъяснимую активность. Как будто… – она искала слова, – как будто они застряли в петле какого-то одного, крайне интенсивного переживания. У Лебедева – ужаса. У Савельева… сложнее. Там смесь страха, удивления и чего-то еще. Мы не можем их вывести из этого состояния. Седативы лишь глушат тело, но не касаются того, что происходит в психике. Они в ловушке собственного разума, усиленного Веллумом.
– Можно ли считать их… передатчиками? – тихо спросил Марков. – Их устойчивое, зацикленное состояние – это постоянный, мощный сигнал для планеты?
Вольская встревоженно посмотрела на него.
– Вы хотите сказать, что пока они в таком состоянии, планета продолжает считывать их кошмары?
– И воплощать их, – мрачно заключил Марков. – Только не как кратковременные вспышки, а как хроническую, фоновую инфекцию реальности.
Их разговор прервал тихий, но настойчивый звук – ритмичное постукивание. Оно доносилось откуда-то сверху, с потолка. Оба подняли головы. На белой поверхности акустических панелей проступали… капли. Темные, маслянистые. Они не стекали, а формировались из ничего, набухали и с легким щелчком падали на пол, оставляя маленькие, вязкие лужицы. Запах в палате изменился – к стерильности добавился тяжелый, сладковатый аромат миндаля и озона.
– Это не из систем жизнеобеспечения, – пробормотала Вольская, отступая. – Этого не может быть.
Марков присел, чтобы рассмотреть одну из капель. Она была не водой, а чем-то плотным, смолистым. И в ее темной глубине, словно в капле черного янтаря, что-то шевелилось – микроскопические, спиралевидные искорки. Он потянулся было к ней, но врач резко одернула его за рукав.