Квант М. – Планета иллюзий (страница 3)

– Он непредсказуем, – тихо говорил Марков, больше самому себе, глядя на графики. – Как квантовая частица. Наблюдение – или в нашем случае, четкая мысль – коллапсирует вероятности, присущие… чему? Полю планеты? Ее биомассе? Но результат зависит не только от намерения. Зависит от эмоционального фона, от подсознательных страхов, от коллективного бессознательного группы. Лебедев хотел кристалл. Его сомнение исказило результат. Но что именно исказило? Его собственный страх, или… реакция среды на этот страх?

Его помощница, Аня, девушка с короткими пепельными волосами и умными, быстрыми глазами, указала на спектрограмму свечения.

– Смотрите, Алексей Сергеевич. Эмиссия в диапазоне, который наши датчики едва улавливают. Это не электромагнитное излучение в чистом виде. Это что-то… связанное с нейтринными колебаниями или даже с гравитонами. Как будто сама ткань пространства-времени здесь имеет другую плотность, другую эластичность.

– И наши мысли – это иглы, – мрачно заключил Марков. – Мы постоянно шьем по этой ткани, сами того не желая. И планета отвечает стежками. Иногда аккуратными, иногда – рваными ранами.

Тем временем в жилом секторе нарастало напряжение иного рода. Запрет на «думание» был сродни запрету на дыхание. Чем больше люди пытались контролировать поток сознания, тем более хаотичным и пугающим он становился. Страх перед собственным разумом стал главным врагом.

Мира Семенова, та самая биолог, которая первой столкнулась с чашкой кофе, дежурила в оранжерее. Растения Веллума, аккуратно высаженные в изолированные боксы, вели себя спокойно. Но земные саженцы – томаты, пшеница, зелень – выглядели угнетенными. Они не вяли, а словно замерли в нерешительности. Мира, проверяя показатели, поймала себя на мысли о своем кофе. Она резко отогнала образ, сосредоточившись на цифрах влажности. Но мысль, как назойливая муха, вернулась. И не одна. К ней прицепилась память о светящихся двойниках, о пульсирующей плоти в отсеке Лебедева. Ей стало страшно. Очень страшно. Она почувствовала холодный пот на спине и… запах гари.

Мира замерла. Запах был отчетливым, тяжелым, как от горящей изоляции. Она огляделась: все датчики были в норме, огнетушители на месте, пламени не было. Но запах усиливался, становился удушающим. Она бросилась к двери, чтобы поднять тревогу, и вдруг увидела дым. Он струился из-под панели управления климатом, серый и едкий. Девушка закашлялась, нажала кнопку аварийного оповещения. Завыла сирена. Через минуту в оранжерею ворвалась охрана в противогазах.

Огня не было. Никакого. Датчики дыма молчали. Запах и видение рассеялись, как только в помещение вошли другие люди. Но панель управления… была теплой на ощупь. И на ее поверхности проступил странный, паутинообразный узор, похожий на следы перегрева, но слишком правильный, геометричный. Как мандала.

– Это была не галлюцинация, – позже, на разборе, дрожащим голосом говорила Мира капитану. – Я чувствовала жар, я задыхалась! Это было реально!

– До тех пор, пока мы были одни, – мрачно добавил Марков, изучивший панель. – Коллективное восприятие, кажется, стабилизирует реальность. Когда все видят одно и то же, оно и становится «тем же самым». Но индивидуальный, сильный страх может ненадолго… спроецировать его во внешний мир. Планета считывает не просто мысли, а цельные психические состояния и воплощает их, как сценарий.

– Значит, если кто-то один панически боится пожара, мы все можем увидеть дым? – уточнила Гордеева.

– Хуже, – покачал головой Марков. – Мы можем получить реальный термический ожог от воображаемого пламени. Материализация здесь – не мираж. Это временное, но полное изменение физических свойств локального участка пространства. Наши тела, наши приборы – часть этого пространства. Они будут реагировать соответственно.

Это открытие повергло всех в молчание. Страх становился оружием массового поражения, направленным против самих же носителей.

Вечером второго дня произошло то, что все называли «Инцидент с аквариумом». В рекреационном модуле, чтобы поднять дух экипажа, был установлен небольшой аквариум с земными рыбками – гуппи и сомиками. Это был кусочек дома, живой и безобидный. К аквариуму часто подходили, завороженно глядя на привычное, немыслящее движение в воде.

Инженер Петров, измотанный сутками работы над кораблем, сидел рядом, безучастно наблюдая за рыбками. Его одолевала глухая, бессильная злость. Злость на планету, на начальство, на судьбу, на сломанный генератор, который ни с того ни с сего вышел из строя снова. Он думал о том, как все это ненавидит. Как ненавидит этот слишком красивый, слишком тихий, слишком живой мир. В голове пронеслись темные, бессвязные образы: чтобы все это сгорело, провалилось, задохнулось. Он смотрел на воду, и ему вдруг страстно захотелось, чтобы она… застыла. Превратилась в камень. Чтобы это глупое, беззаботное бульканье прекратилось.

Он моргнул. И вода в аквариуме… перестала двигаться. Она не замерзла. Она стала мутной, плотной, как жидкое стекло. Рыбки застыли в ней, как янтарные инклюзы. Через секунду вся масса – вода, растения, рыбки, грунт – с тихим, грустным хрустом превратилась в однородную, матово-серую субстанцию, похожую на грубо обработанный известняк. Аквариум теперь был наполнен камнем, в котором угадывались силуэты его прежних обитателей.

Крик привлек всех. Петров отпрянул от стола, с лицом, искаженным ужасом и пониманием. Он это сделал. Своей ненавистью, своей злостью. Он не просто подумал – он ощутил это всем нутром. И планета ответила немедленно и буквально.

Этот случай стал переломным. Теперь каждый понимал: не только тоска и желания, но и негативные эмоции обладают силой. Гнев, отчаяние, ненависть – все это были семена, из которых Веллум выращивала ядовитые, материальные плоды.

Панику удалось сдержать, но в лагере начался раскол. Образовались три неофициальные группы. Первая, во главе с капитаном Гордеевой и Марковым, настаивала на строжайшей дисциплине, изоляции и ускоренной эвакуации. Их лозунгом было «Не думать. Работать. Улетать».

Вторая группа, которую негласно возглавил бывший психолог миссии Дмитрий Савельев, считала иначе. Наблюдая за экипажем, он пришел к выводу, что подавление мыслей ведет к психозу и, как следствие, к еще более опасным проекциям.

– Нам нужно не запрещать, а учиться! – горячо доказывал он на закрытом совещании у капитана. – Контролировать не мысли, а эмоциональный фон. Медитация, аутотренинг, возможно, даже фармакологическая поддержка. Мы должны научиться сохранять внутренний мир, нейтралитет. Планета реагирует на хаос внутри нас. Давайте дадим ей покой, и она успокоится.

Третья же группа была самой опасной – тихой, не оформленной, состоящей из тех, кто уже сломался или был на грани. Они просто ждали. И их ожидание было насыщено немым ужасом, который, как смог, оседал на стенах лагеря.

На четвертую ночь после Инцидента с аквариумом Веллум предприняла новую, более изощренную атаку. На этот раз – не через страх, а через соблазн.

Светящийся туман вернулся, но на этот раз он был теплым, золотистым, и нес в себе едва уловимые, чудесные ароматы – свежеиспеченного хлеба, цветущей липы, морского бриза. А потом пришли Гости.

Они появились на краю леса, в пределах видимости с вышек наблюдения. Их было несколько. Они были похожи на людей, но слишком идеальны, слишком красивы. Их одежды (если это были одежды) струились, переливаясь, как крылья стрекоз. Они не пытались приблизиться, не делали угрожающих жестов. Они просто стояли и смотрели на лагерь. И их взгляды, даже издалека, казались полными бездонного понимания, сострадания и… приглашения.

Часовой на вышке, молодой связист Игнат, сначала остолбенел, потом доложил о непрошеных визитерах. Ему приказали не смотреть на них и ни в коем случае не вступать в контакт. Но запретный плод сладок. Игнат смотрел. А они… улыбались. И одна из фигур, женская, с лицом неземной, трогательной красоты, подняла руку и поманила его к себе легким, ласковым движением.

В голове у Игната не было мыслей. Был только восторг, тоска по красоте, по чему-то доброму в этом кошмаре. «Они понимают, – пронеслось у него в мозгу. – Они пришли помочь. Они знают, как справиться с этим…»

Он не помнил, как открыл шлюз служебного выхода. Сработал инстинкт, дремучее желание, сильнее страха и дисциплины. Сирена завыла, когда наружная дверь была уже открыта. Группа захвата нашла его в пятидесяти метрах от периметра, бредущим в сторону леса, где уже не было никаких сияющих фигур. На его лице застыла блаженная, пустая улыбка. Он что-то бормотал о «свете» и «пении сфер». Его вернули, заперли в лазарете рядом с Лебедевым. Два зомби, порожденных разными полюсами иллюзий: один – кошмаром, другой – мечтой.

– Это ловушка, – сказала Гордеева, и в ее голосе впервые зазвучала беспомощная ярость. – Она играет с нами. Пугает, потом манит. Она изучает наши слабости. И находит их!

– Или… общается, – неожиданно тихо возразил Марков. Все смотрели на него. Он выглядел изможденным, но глаза горели. – Капитан, подумайте. Любой контакт с неизвестным разумом начинается с попытки найти общий язык. Мы шлем радиосигналы, математические последовательности. Веллум… она видит наш разум изнутри. Она пытается говорить на нашем языке. На языке образов, желаний, страхов. Сначала простые предметы – чашка, ключ. Потом – сложные конструкции, но искаженные нашим страхом. Потом – коллективные образы, отражающие наш общий ужас. А теперь… антропоморфные образы, призванные установить доверие. Она эволюционирует в своем понимании нас.