Квант М. – Охота на идею (страница 4)

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Аарону. Взгляд его был тяжелым, пронизывающим.

— Воспоминание, которое вы транслировали... та сцена... оно подлинное. Нейронные паттерны, которые его сопровождали, — это паттерны реального опыта. Они не сгенерированы воображением. Они не являются фантазией. Человек, чьи воспоминания мы увидели, действительно пережил это. Действительно держал скальпель. Действительно чувствовал все то, что почувствовали вы.

В палате повисла тишина. Такая густая, что ее, казалось, можно было резать ножом. Аарон смотрел на свои руки, лежащие поверх белой простыни. Его пальцы. Его кожа. На указательном пальце правой руки — маленький шрам, оставшийся с тех пор, как он в детстве поранился о жестяную банку. Это его шрам. Его тело. Его жизнь. Но в его сознании теперь жило нечто, что держало скальпель и перерезало горло Виктору Кейну. Отцу, который был жив.

— Мой отец... — начал он и остановился, не в силах продолжать.

— Ваш отец жив, — быстро сказал Демидов. — Виктор Кейн находился в зале во время процедуры. Мы, разумеется, немедленно приняли меры. Его допросили. Его осмотрели врачи. С ним все в порядке. Он... он в шоке, но он жив.

— Я должен его увидеть.

— Это невозможно. Пока невозможно. Во-первых, вам нужен покой. Любое эмоциональное потрясение сейчас может спровоцировать рецидив коллапса. А во-вторых... господин Кейн, вы сейчас не просто пациент. Вы — объект расследования. Причем сразу по нескольким линиям.

Демидов снова взял планшет и вывел на него что-то.

— Суд отложен на неопределенный срок. Дело о краже интеллектуальной собственности отошло на второй план. Сейчас Следственный департамент возбудил уголовное производство. Вас подозревают в умышленном искажении результатов ментографии с целью введения суда в заблуждение. Это первая версия. Вторая — что вы действительно совершили убийство, но не Виктора Кейна, а другого человека, и по какой-то причине перенесли это воспоминание на образ отца. Третья версия... — он замялся.

— Какая? — потребовал Аарон.

— Третья версия — что вы стали жертвой какого-то неизвестного науке типа вмешательства. Что кто-то намеренно имплантировал вам ложные воспоминания. Это звучит как научная фантастика, но другого объяснения вашей мнемонической аномалии просто нет. И именно эта версия пугает меня больше всего.

Дверь в палату бесшумно открылась. Вошедший не спрашивал разрешения. Это была Елена Штерн. Адвокат выглядела так, словно сама не спала все трое суток, пока ее клиент находился в коме. Ее деловой костюм был безупречен, но под глазами залегли темные круги, а в обычно стальном взгляде появилась тень растерянности, которую она тщетно пыталась скрыть.

— Доктор Демидов, — произнесла она ледяным тоном, — мой клиент еще не давал согласия на допрос. Ваши вопросы медицинского характера — это одно. Но я вижу, что разговор ушел в юридическую плоскость. Без меня.

— Госпожа Штерн, мы просто обсуждали состояние пациента, — поднял руки в примирительном жесте Демидов.

— Вот и заканчивайте обсуждать. Мне нужно поговорить с Аароном наедине. Согласно статье сорок семь Уложения о правах пациентов, подвергшихся принудительным медицинским процедурам, адвокат имеет право на конфиденциальную беседу в любое время.

Демидов вздохнул, кивнул и вышел из палаты. Когда дверь за ним закрылась, Елена подошла к койке и посмотрела на Аарона долгим, изучающим взглядом. Она не спрашивала о самочувствии. Она была практиком до мозга костей, и сейчас ее интересовали только факты.

— Ты помнишь, что произошло? — спросила она тихо.

— Я помню то, чего не было, — ответил он. — Но это помню так же ясно, как помню тебя.

— Аарон, послушай меня внимательно. Ситуация хуже, чем ты можешь себе представить. Рихтер и его команда юристов вцепились в это воспоминание, как бульдоги. Они строят обвинение на том, что ты — опасный психопат, который намеренно уничтожил данные по «Прометею», чтобы скрыть следы какого-то реального преступления. Они требуют полного изъятия твоего мнемонического массива для глубокого анализа. Фактически — изъятия твоей личности.

— Они не могут этого сделать, — прохрипел он.

— Могут. И уже почти сделали. Судья Штерн... нет, не родственница, однофамилица... она склоняется к тому, чтобы удовлетворить их ходатайство. В свете новых обстоятельств твоя добровольная ментография превратилась в ловушку. Ты сам открыл ящик Пандоры, Аарон. И оттуда вылезло такое, что ни один суд не захочет оставлять без внимания. Единственное, что пока спасает тебя от полного изъятия, — это состояние твоего мозга. Демидов дал заключение, что любое вторжение сейчас приведет к необратимой деградации личности. Но они ждут. Ждут, когда ты стабилизируешься.

Аарон с трудом приподнялся на локтях. Голова кружилась, перед глазами плыли темные пятна, но он заставил себя сесть. Больничная рубашка прилипла к спине, мокрой от пота.

— То, что я видел... в конце... стеллажи с мозгами, — сказал он. — Это не было бредом. Я видел это так же ясно, как вижу тебя сейчас. Там были десятки контейнеров. И все они были подключены к какой-то системе. Кто-то... кто-то коллекционирует сознания, Елена. И мое — одно из них.

Елена молчала. По ее лицу пробежала тень. Она достала из портфеля небольшой планшет, активировала его и показала Аарону стоп-кадр, сделанный во время ментографии. Тот самый момент, когда камера выхватила задний план операционной. Изображение было размытым, но силуэты стеклянных цилиндров просматривались отчетливо.

— Следственная группа изучила этот кадр, — сказала она. — Они утверждают, что это артефакт изображения. Искажение, вызванное твоим эмоциональным состоянием. Никто не верит, что это реальное место.

— Но ты же веришь мне?

Она отвела взгляд. Это был ответ, который говорил больше, чем слова. Она не верила. Она допускала возможность, но не верила до конца. И это было страшнее всего. Аарон Кейн, гениальный инженер, создатель «Прометея», превратился в человека, чьим словам не верит даже собственный адвокат.

— Я верю, что с тобой случилось нечто... неординарное, — осторожно произнесла Елена. — Но чтобы защищать тебя в суде, мне нужны факты. Доказательства. Ты должен попытаться вспомнить что-то еще. Что-то, что поможет нам понять, как чужие воспоминания попали в твою голову. Кто мог это сделать? Когда? Где?

— Я не знаю! — он ударил кулаком по матрасу. — Я не знаю, кто эти люди! Я не знаю, почему их память внутри меня! Я смотрю на свои руки и не понимаю, мои ли они! Может быть, прямо сейчас я двигаю ими не по своей воле, а потому что какая-то тварь, сидящая в моем мозгу, решила пошевелиться!

Он задохнулся от гнева и страха. Сердце бешено колотилось, и мониторы, подключенные к его телу, засигналили тревогу. В палату немедленно вбежал Демидов с двумя санитарами.

— Вам пора, госпожа Штерн, — твердо сказал врач. — Пациенту нужен покой.

— Я еще вернусь, — пообещала Елена, убирая планшет. — Аарон, постарайся вспомнить. Любая деталь. Любая мелочь. Это единственный способ вытащить тебя отсюда.

Когда она ушла, санитары уложили Аарона обратно на подушки. Демидов сделал ему укол успокоительного, и по венам разлилась теплая, вязкая волна. Сопротивляться не было сил. Он позволил лекарству унести себя на границу сна, туда, где образы реальности смешиваются с призраками подсознания.

Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал. Думал о том, что сказала Елена. «Постарайся вспомнить». Но в том-то и заключался весь ужас, что он помнил. Помнил слишком много. Его собственная жизнь, которую он считал прямой линией, превратилась в запутанный клубок. Где заканчивались его подлинные воспоминания и начинались ложные? Был ли тот день, когда отец учил его паять, реальным? Или это тоже имплантированная картинка, призванная скрыть какую-то другую, чудовищную правду? Он не мог доверять ни одной мысли в своей голове. Каждая могла оказаться вражеским лазутчиком.

Снотворное накрыло его мягким ватным одеялом. Сопротивление было бесполезно. Он закрыл глаза и провалился в сон.

И там, в глубине сна, его ждали они. Чужие голоса.

Сначала была женщина. Ее звали... нет, не важно, как ее звали. Ее имя было стерто, но боль осталась. Она стояла на балконе высотного здания, ветер трепал ее седые волосы, а внизу, далеко-далеко, гудел равнодушный город. Она смотрела на свои руки, и по ним ползли синие вены, похожие на трещины на старом фарфоре. «Я больше не знаю, кто я», — прошептала она, и этот шепот прозвучал в голове Аарона так отчетливо, будто она стояла рядом. Затем она шагнула вперед. Аарон почувствовал леденящий ветер на лице, ощутил невесомость падения и глухой, тошнотворный удар. И тьму.

Потом был мужчина. Молодой, полный жизни. Он сидел за рулем аэрокара, несущегося по ночной трассе. Музыка гремела так, что вибрировали стекла. Он смеялся, глядя на огни города, проносящиеся мимо. Но вдруг руль перестал слушаться. Машину занесло. Фары выхватили из темноты бетонное ограждение. Последней мыслью этого человека был не страх, а странное, горькое облегчение. «Наконец-то я могу отдохнуть», — подумал он. А потом был удар. И тьма.

Затем — старик. Он лежал в больничной палате, окруженный пищащими приборами. Рядом никого не было. Только пустые стулья для посетителей, которые никогда не приходили. Старик смотрел в потолок и перебирал пальцами край простыни. Он умирал от рака, и каждая клетка его тела кричала от боли. Но страшнее боли было одиночество. «Неужели это все? — думал он. — Неужели моя жизнь ничего не значила?». И когда сердце остановилось, никто не заметил. И тьма.