Квант М. – Охота на идею (страница 2)

Это был отчаянный шаг. Добровольное сканирование памяти было обратимо, но процесс подготовки к нему… психиатры сравнивали его с многократным переживанием собственной смерти. Но выбора не было. Если он добровольно откроет разум, «НейраТех» не сможет диктовать условия. Суд будет на его стороне.

Он позвонил своему адвокату, Елене Штерн. Ее голос в трубке был хриплым со сна.

— Ты сошел с ума, Аарон. Добровольная ментография? Они же увидят все. Твои страхи. Твои детские травмы. Каждую постыдную мысль. Ты готов к этому?

— У меня нет детских травм, Елена. У меня было счастливое детство. Мой отец… ты знаешь моего отца. Он — монолит. Он научил меня всему. Мне нечего скрывать.

— У каждого есть что скрывать, Аарон. Даже от самого себя, — мрачно ответила адвокат. — Но если ты уверен… я начну готовить документы. Но помни: оттуда не возвращаются прежним. Процедура меняет нейрохимию мозга. Ты рискуешь не только своей свободой, но и рассудком.

— Рассудок — это то, что у меня пытаются украсть, — отрезал он и сбросил вызов.

Новость о том, что Аарон Кейн согласился на добровольную ментографию, взорвала информационное поле города. В мире, где идеи стали главной валютой, а право на мысль охранялось патентными легионами, добровольное вскрытие памяти было сродни публичному самоубийству. Журналисты осаждали его дом, голографические экраны на фасадах небоскребов транслировали его портрет с пометкой «Гений или безумец?», а акции «НейраТех» подскочили на три процента.

Слушание назначили в Центральном суде Эрго-Сити. Это было здание, напоминавшее гигантскую раковину моллюска, вывернутую наизнанку: все его коммуникации, трубы и кабели были выставлены напоказ, как символ прозрачности правосудия. Но Аарону оно казалось склепом.

Зал суда был набит до отказа. Представители корпорации, облаченные в свои безупречные костюмы, сидели с каменными лицами. Рихтер восседал в первом ряду, и в его глазах Аарон прочел не триумф, а странное, почти неуловимое беспокойство. Рядом с ним сидел Маркус Вейл, который нервно постукивал пальцами по планшету.

Судья, женщина с лицом, изборожденным морщинами опыта, но глазами острыми и цепкими, объявила о начале слушания. Адвокаты обменялись предварительными заявлениями. Затем слово взяла Елена Штерн.

— Ваша Честь, — начала она, и ее голос эхом разнесся под сводами зала. — Мой подзащитный, Аарон Кейн, отвергает все обвинения в краже ментальной собственности. Он утверждает, что идея, известная как «Проект Прометей», является плодом его собственных интеллектуальных усилий. Для доказательства своей невиновности он готов предоставить полный и неограниченный доступ к своей памяти. Он добровольно соглашается на процедуру глубокой ментографии в присутствии независимых экспертов и наблюдателей от обеих сторон.

По залу прокатился гул. Репортеры зашептались, застрекотали камеры. Это было эффектное заявление.

Судья подняла руку, призывая к тишине.

— Господин Кейн, — обратилась она к нему. — Понимаете ли вы, на что соглашаетесь? Ментография — это не детектор лжи. Это полная картография вашей мнемонической системы. Все, что вы когда-либо видели, слышали, чувствовали или думали, будет извлечено, оцифровано и выведено на эти экраны. Это может затронуть не только вас, но и других людей, чьи образы хранятся в вашей памяти. Вы готовы к такому уровню публичности?

Аарон встал. Он чувствовал, как десятки пар глаз буравят его спину. Он нашел взглядом отца. Виктор Кейн сидел на скамье для свидетелей, прямой и спокойный. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, взгляд серых глаз был твердым. Он слегка кивнул сыну — жест поддержки, который Аарон прочел без слов. Отец верил в него. Как верил всегда.

— Я готов, Ваша Честь, — сказал Аарон.

После этого начался ад. Процедура подготовки к ментографии заняла три часа. Сначала — медицинский осмотр. Его кровь проверили на наличие психотропных веществ, тело опутали сетью датчиков, считывающих сердечный ритм и мозговую активность. Затем последовал самый мучительный этап — введение нано-зондов. Микроскопические машины, впрыснутые в сонную артерию, должны были добраться до мозга и образовать временную нейронную сеть-ретранслятор.

Ощущение было такое, будто под черепом ползают тысячи ледяных муравьев. Аарон лежал на медицинской кушетке, глядя в белый потолок, и пытался дышать ровно. Елена стояла рядом, ее лицо было бледным.

— Еще не поздно остановиться, — прошептала она. — Мы можем просто проиграть суд и подать на апелляцию. Это займет годы.

— У меня нет этих лет, — процедил он сквозь зубы. — Они отнимут все.

В комнату вошел главный техник, сутулый человек в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались неестественно большими.

— Зонды имплантированы, — произнес он бесцветным голосом. — Сеть стабильна. Мы готовы начать процедуру глубокого картирования. Вы будете видеть свои воспоминания, а мы — их цифровую проекцию на главном экране в зале. Постарайтесь не сопротивляться потоку образов. Это может вызвать когнитивный диссонанс и боль.

Сопротивляться? Аарон даже не знал, как это — сопротивляться собственной памяти. Он был уверен, что знает о себе все. Его жизнь была прямой линией. Учеба. Первые чертежи. Смерть матери. Отец, который заменил ему целый мир. Работа в «НейраТех». Озарение, приведшее к созданию «Прометея». Это была чистая, незамутненная история жизни гения. Ему нечего бояться.

Его перевезли в зал суда. Для него установили специальное кресло, подключенное к массиву серверов и огромному голографическому проектору. Ремни мягко, но настойчиво зафиксировали его запястья и лодыжки. Прозрачный купол, усеянный светодиодами, опустился на голову. Аарон почувствовал легкий зуд — это нано-зонды начали синхронизацию.

Судья подала сигнал.

— Начать процедуру мнемонической реконструкции.

Сначала не было ничего. Только темнота и тихое гудение аппаратуры. Аарон закрыл глаза и постарался расслабиться. Он вспомнил слова техника: «Вы будете видеть свои воспоминания». Он попытался представить отца. Виктора Кейна. Его сильные руки, которыми он учил его держать паяльник. Его спокойный голос, объясняющий принципы термодинамики. Их дом у залива.

И мир взорвался светом.

На огромном экране, висящем над залом, начало проступать изображение. Сначала размытое, как отражение в мутной воде, оно становилось все четче и четче. Публика ахнула.

Это была комната. Детская. Стены оклеены обоями с яркими звездами. На полу разбросаны игрушки — кубики, модель космического корабля, детский конструктор. В углу стояла кровать в форме гоночного болида. Аарон, завороженный, смотрел на сцену из своего прошлого, узнавая ее. Ему было здесь, должно быть, лет пять.

— Это ключевое воспоминание, — прокомментировал техник, глядя на показатели мозговой активности. — Один из мнемонических якорей субъекта.

На экране появился человек. Молодой Виктор Кейн. Высокий, с копной черных волос, еще без седины. Он сидел на корточках перед маленьким Аароном и держал в руках крошечную печатную плату, от которой тянулись разноцветные проводки к маленькой лампочке.

— Смотри, Аарон, — прозвучал в зале голос Виктора, усиленный динамиками. Голос был полон тепла и терпения. — Если соединить этот контакт с этим… загорается свет. Это называется цепь.

Маленький Аарон, пухлый мальчуган с огромными от любопытства глазами, потянулся к плате. Его пальчики были еще такими неуклюжими. Он соединил проводки, и лампочка вспыхнула. Детское лицо озарилось восторгом, и по залу суда прокатилась волна умиления. Даже суровые лица патентных юристов смягчились. Все увидели момент рождения гения. Тот самый миг, когда искра познания воспламенила разум ребенка.

Аарон, сидя в кресле, улыбался. Он помнил этот момент. Этот запах плавленой канифоли, это тепло отцовских рук. Это была правда его жизни.

Елена Штерн облегченно выдохнула. Все шло идеально.

— Увеличьте разрешение и глубину сканирования, — приказал техник. — Переход на второй уровень.

И тут изображение на экране дрогнуло. Как старая кинопленка, зажеванная проектором, кадр с улыбающимся отцом и сыном пошел рябью. Цвета стали блекнуть, сменяясь какими-то зеленоватыми, болезненными оттенками. На несколько мгновений проступила совсем другая картинка, наложившись на первую, как двойная экспозиция.

Аарон нахмурился. Он не понимал, что происходит. Где-то в глубине его сознания возникло странное, тревожное чувство, похожее на зуд, который невозможно почесать.

— Помехи? — спросил судья.

— Не должно быть, — техник застучал по клавишам. — Сигнал нестабилен. В нейронной сети фиксируется аномальная активность. Похоже на… интерференцию.

— Что это значит?

— Это значит, что одно воспоминание накладывается на другое. Как будто на одной магнитной ленте записано два фильма, — растерянно пробормотал техник.

Напряжение в зале росло. Рихтер подался вперед, его глаза превратились в щелочки. Виктор Кейн нахмурился, сжимая подлокотники скамьи.

Аарон зажмурился, пытаясь прогнать странные образы, которые начали мелькать перед его внутренним взором. Это были не его воспоминания. Какие-то обрывки. Другая комната, стерильно-белая, с яркими лампами. Чьи-то руки в перчатках. Запах антисептика. Острая боль в виске. Кто-то говорит: «Объект сопротивляется. Увеличьте дозу нейролептика». Голос был холодным, бездушным.