Квант М. – Бабушка напрокат (страница 3)
«Ради Катюши, – шептала она, словно мантру, сжимая в руке стакан с остывшим чаем. – Только ради Катюши». Рука с порезанным пальцем ныла, напоминая о цене дара. Рядом с чайничком лежала «аптечка»: пузырек с дешевым корвалолом (для себя), пакетик какого-то сильнодействующего успокоительного, выпрошенного у соседки-медсестры еще год назад «от сердца» (для Кати), и бутылка «Боржоми» – чтобы запить. План, рожденный в бессонную ночь, казался ей одновременно безумным и единственно возможным.
Добраться до Катиной общаги.
Уговорить/усыпить Катю (успокоительное в чай).
Вселиться.
Сдать экзамен.
Вернуться.
Никогда больше не повторять.
Пункт шесть казался особенно привлекательным. Она встала, ощущая каждую косточку, каждый скрип сустава. Собралась медленно, тщательно: чистая кофта, поверх – то самое драповое пальто, платок. Чайничек, завернутый в несколько слоев старой газеты, сунула в самую глубь авоськи, рядом с бутылкой минералки и пакетиком успокоительного. Сердце колотилось, как арестантское перед побегом.
Дорога до университетского общежития на другом конце города превратилась в испытание. Трамвай №14 был битком набит – мокрые люди, запах влажной одежды и пота. Аглая прижалась к стеклу, стараясь не смотреть в глаза пассажирам. Казалось, все видят ее страшную тайну, читают безумный план в ее глазах. «Я ведь как та старуха Шапокляк, – мелькнула мысль. – Только крыски нет, а есть… чайничек». Горькая усмешка скривила губы. Она вышла на нужной остановке, промокнув ноги в глубокой луже. Общежитие – громадная, серая, обшарпанная коробка – возвышалось перед ней, наводя уныние. Шум, гам, запах дешевой еды и стирального порошка витали в воздухе даже сквозь дождь.
Комната Кати была на третьем этаже. Аглая, запыхавшись, постучала. Дверь открылась не сразу.
«Кто?» – усталый, заплаканный голос.
«Это я, внученька. Бабушка».
Дверь распахнулась. Катя стояла на пороге – бледная, с красными, опухшими от слез глазами, в мятых спортивных штанах и растянутой кофте. Волосы были собраны в небрежный хвост, лицо осунулось за одну ночь.
«Бабушка? Ты… ты как здесь?» – Катя уставилась на нее, как на привидение.
«Как? На трамвае, родная. Не могла дома сидеть, переживаю же!» – Аглая постаралась вложить в голос максимум бабушкиной теплоты и заботы, заставляя себя улыбнуться. Она вошла в крохотную комнатку. Две кровати, два стола, заваленных книгами и бумагами, плакаты на стенах. Воздух был спертый, пахло чаем и стрессом. «Господи, как тут жить-то?» – подумала она, но вслух сказала: «Ну-ка, покажись на меня. Ой, какая ты бледная! Совсем не спала?»
Катя бессильно опустилась на кровать, закрыв лицо руками. «Не спала. Учила. Ничего не понимаю, баб. Совсем. Голова пустая. Сейчас пойду – и все, конец.»
«Вот глупости какие!» – Аглая бодро расставила свои припасы на единственном свободном уголке стола. «Ничего не конец. Сейчас мы тебя в порядок приведем. У тебя же времени еще…» – она глянула на дешевенькие часики Кати на столе, – «…целых два часа!»
«Два часа?!» – Катя вскочила, глаза снова наполнились паникой. «Это ничего! Я ничего не успею!»
«Успеешь!» – Аглая говорила твердо, авторитетно, как когда-то на заводе, отдавая распоряжения. Внутри все сжималось от страха и предстоящего шага. «Но сначала – успокоиться. Совсем. Как стеклышко. Нервы – это главный враг». Она достала бутылку «Боржоми» и пакетик с белым порошком. «Вот, специально привезла. У соседки медсестры взяла, хорошее, безвредное успокоительное. На травах. Разведем в водичке, выпьешь – и как рукой снимет. Голова прояснится.»
Катя смотрела на порошок с недоверием. «Баб, я не знаю… Мне еще экзамен… Я уснуть могу…»
«Не уснешь! Легкое успокоение! Чтобы руки не тряслись и мысли в кучу собрались. Проверено!» – Аглая лгала с непривычной легкостью, сердце колотилось о ребра. Она налила минералки в Катин стакан, высыпала содержимое пакетика, энергично размешала ложкой. Порошок растворился без следа. «На, пей. Залпом. И ложись, пока действует. Часок полежишь – и как новенькая!»
Катя колебалась, глядя на стакан, потом на бабушку, в глаза которой она привыкла верить. Отчаяние перевесило. Она взяла стакан, зажмурилась и выпила залпом, скривившись от специфического привкуса. «Фу… Гадость какая…»
«Зато помогает! Ложись, родная. Закрой глазки. Дыши глубоко». Аглая подвела Катю к кровати, помогла лечь, накрыла ноги пледом. Руки ее дрожали, но она старалась этого не показывать. «Спи, Катюшенька, спи… Все будет хорошо…» – она гладила внучку по волосам, как в детстве, бормоча успокаивающие слова.
Минуты тянулись мучительно долго. Аглая сидела на краешке кровати, наблюдая, как напряжение постепенно покидает лицо Кати, дыхание становится ровнее, глубже. Глаза закрылись. «Спит? Или просто дремлет?» – нервничала Аглая. Она осторожно позвала: «Катя? Внученька?» Ответа не было. Только ровное дыхание. Лекарство, видимо, было сильнее, чем она думала.
Настал момент. Страх снова накрыл ее волной, холодной и липкой. Она встала, подошла к столу, дрожащими руками развернула газету. Бронзовый (или медный?) чайничек холодно блеснул в тусклом свете комнаты. Пятнышко крови казалось теперь темным, почти черным. Аглая взяла его. Холод металла проник сквозь кожу ладоней. Она поднесла чайничек к лицу Кати, лежащей без сознания, мирно дышащей. «Прости, родная, – мысленно прошептала она. – Ради тебя. Только ради тебя.»
Она сосредоточилась. Вспомнила вчерашнее ощущение – рывок, удар, парение под потолком. Надо повторить. Надо
И… ничего. Тишина. Только тиканье часов Кати на столе и ее ровное дыхание. Разочарование и новая волна страха захлестнули Аглаю. Не получается? Почему? В кошку-то получилось! Она попробовала снова, отчаяннее, вкладывая в мысль всю свою волю, всю любовь, весь страх за внучку. «ВОЙТИ!»
На этот раз был толчок. Не такой мощный, как вчера, но ощутимый – легкое головокружение, ощущение потери опоры. Она открыла глаза. И увидела… себя. Со стороны. Свою собственную фигуру, стоящую у кровати Кати, с чайничком в руках. Лицо было искажено гримасой предельного напряжения и страха. «Получилось! Я вне!» – мелькнуло, но радости не было, только новый виток ужаса. Теперь надо в Катю.
Она мысленно устремилась к спящей внучке. Ближе. Ближе. Вот тело. Вот лицо. Она «нырнула», как вчера в кота. И наткнулась на… сопротивление. Не на твердую стену, а на что-то вязкое, теплое, пульсирующее. Это было сознание Кати. Не активное, не мыслящее, а спящее, сонное, но присутствующее. Оно обволакивало, как теплый туман, создавая ощутимый барьер. Аглая почувствовала обрывки образов – страх перед экзаменом, лицо строгого преподавателя, темные формулы на доске, мелькнувшее лицо симпатичного однокурсника… Чужие эмоции, чужие мысли. Было душно, тесно, непонятно.
«Нет! Прочь!» – не слова, а ощущение отторжения пронеслось сквозь сонное сознание внучки. Тело Кати на кровати слегка дернулось.
Аглая испугалась. Если Катя проснется сейчас… Все пропало. Надо прорваться! Она собрала всю свою волю, всю ярость отчаяния, всю силу материнской (бабушкиной) любви и сделала новый, отчаянный рывок. Мысленный клин. Пробить туман! «Я должна помочь! ПРОПУСТИ!»
Барьер дрогнул, прогнулся. Ощущение вязкости сменилось чувством падения в теплую, темную воду. Она проваливалась, теряя ориентацию. Чужие ощущения нахлынули волной. Легкость в мышцах, которых не было уже лет тридцать. Иная ритмика дыхания, сердцебиения. Чувство голода (Катя, видимо, не завтракала). Тупая головная боль от недосыпа и стресса. И фоном – глухой, сонный протест: «Кто…? Уйди…»
Аглая Филипповна открыла глаза. Вернее, открыла глаза Кати. Она лежала на кровати. И видела потолок Катиной общаги. Но воспринимала его по-другому. Зрение было… четче? Ярче? Моложе. Она подняла руку – Катину руку. Молодую, гладкую, без пигментных пятен и выступающих вен. Длинные пальцы, аккуратно подстриженные ногти без лака. Она сжала кулак. Сила. Ощутимая мышечная сила, которой не было в ее собственном теле. Она села на кровати. Движение далось легко, без привычного стона и хруста в коленях. «Боже… – подумала она Катиными мыслями, но своим сознанием. – Это… невероятно.»
Но восторг длился недолго. Следом накатила волна физиологического дискомфорта. Тошнота. Головокружение. Сильная слабость, как после тяжелой болезни. Чужая физиология сопротивлялась непрошеному гостю. И на периферии сознания пульсировал сонный, но упрямый вопрос: «Кто здесь?»
«Я, Катенька, – мысленно попыталась успокоить Аглая. – Бабушка. Я с тобой. Все будет хорошо. Спи.» Она послала внучке ощущение тепла, безопасности, как когда-то, убаюкивая маленькую. Сопротивление немного ослабло, сонное сознание успокоилось, утонув обратно в глубинах. Но тошнота и слабость остались. Аглая (в теле Кати) глубоко вдохнула, пытаясь совладать с непривычными ощущениями. Она посмотрела на часы. Час двадцать минут до экзамена. Времени в обрез.
Она подошла к зеркалу, висевшему на двери шкафа. Перед ней стояла Катя. Высокая (как же странно видеть мир с этой высоты!), стройная, бледная, с тенью под глазами, но молодая. Невероятно молодая. Аглая подняла руку, коснулась щеки – гладкой, упругой кожи. Провела пальцами по губам. Чужие губы. Чужое лицо. Ощущение было жутковатым и захватывающим одновременно. «Надо действовать, – строго сказала она себе Катиным голосом, но с бабушкиными интонациями. – Экзамен.»