Квант М. – Бабушка напрокат (страница 2)
Патина поддавалась неохотно, лишь слегка светлея. Аглая надавила сильнее, водя тряпкой по замысловатому завитку у основания. И вдруг – острая, режущая боль! Она вскрикнула, отдернула руку. На указательном пальце правой руки, чуть выше сустава, зияла неглубокая, но кровоточащая царапина. Острый, ржавый выступ на чайничке, незамеченный раньше, впился в кожу. «Ах ты, старая рухлядь!» – выругалась она сквозь зубы, сунув палец в рот. Солоноватый привкус крови заполнил рот.
Капля ало-красной крови, яркая, живая, сорвалась с пальца и упала прямо на темную патину чайничка, в самую середину замысловатого узора. Аглая этого даже не заметила сразу, сосредоточившись на боли. Но в следующий миг мир перевернулся.
Не было ни звука, ни вспышки света в привычном понимании. Был удар. Мощный, всесокрушающий, идущий из самой глубины вселенной и одновременно изнутри нее самой. Удар током в миллион вольт, удар молотом по каждому позвонку, удар грома прямо в мозг. Ее швырнуло назад, будто невидимая гигантская рука смахнула ее со стула. Цвета сползли в серую мглу, формы расплылись. Она увидела – нет, не глазами, всем существом – как чайничек на столе вспыхнул ослепительным, холодным синим пламенем на долю секунды, став раскаленным добела центром мироздания, а затем мгновенно почернел, превратившись в сгусток абсолютного, втягивающего все вокруг холода и тьмы. Ее тело, ее мысли, ее саму – все это рвануло к этому черному центру.
Тьма.
Сознание вернулось внезапно и с леденящим ужасом. Аглая открыла глаза. Или ей показалось, что открыла? Она видела. Видела свою кухню. Стол. На столе – чайничек. И… себя. Саму себя. Свою собственную фигуру, сидящую за этим столом на кухонном стуле. Голова склонилась на грудь, левая рука с порезанным пальцем бессильно лежала на столешнице, правая свисала вдоль тела. Она видела седые волосы, выбившиеся из-под платка, знакомую драповую ткань пальто на плечах… Это было ее тело. Но… ГДЕ ОНА САМА?
Паника, дикая, первобытная, захлестнула ее. Она пыталась закричать – не было голоса. Попыталась пошевелиться – не было тела. Она была… точкой зрения. Парящим сознанием где-то под потолком, смотрящим вниз на безжизненное тело Аглаи Филипповны Смирновой. «Я умерла? Это смерть? Я – призрак?» Мысли метались, безумные, не находя ответа.
«Нет! Нет! Назад! Я хочу назад!» – мысленно завопила она, устремив все свое существо, всю волю к тому телу за столом. Столкновение. Будто она врезалась в невидимую, упругую, ледяную стену. Отдача отбросила ее «мысленное я» прочь, в сторону. Страх достиг апогея. Она металась в панике в своем невесомом состоянии, как бабочка, бьющаяся о стекло. И в этом слепом ужасе она «налетела» на что-то теплое, пушистое, живое, что дремало на кресле в комнате.
Мурзик. Рыжий кот соседки. Он мирно посапывал, свернувшись калачиком. И вдруг… его тело вздрогнуло, как от удара током. Глаза дико распахнулись, зрачки расширились до невероятных размеров. Он выгнул спину дугой, шерсть встала дыбом, из горла вырвалось не кошачье, а какое-то вопиюще-человеческое «Мяу-а-а-а-ррр!» в самой высокой тональности.
Аглая Филипповна… оказалась внутри кота.
Это было непостижимо. Невыразимо. Шок от сенсорной перегрузки был таким сильным, что на миг она потеряла всякое ощущение себя. Она
Звуки! Гул холодильника превратился в рев реактивного двигателя прямо над ухом. Тиканье часов – в громовые раскаты. Собственное сердцебиение – в барабанную дробь. Скрип половиц в другой комнате (это тело Аглаи пошевелилось?) грохотал, как обвал.
Запахи! Они обрушились лавиной, каждым нервом, каждой клеткой нового тела. Пыль на ковре – целая история пыли! Остатки селедки в мусорном ведре на кухне – божественный, неотразимый аромат! Запах лекарств Аглаи – резкий, химический, отвратительный! Запах самого себя, кошачий, теплый, успокаивающий! Запах крови на столе – тревожный, металлический!
Осязание! Каждая ворсинка ковра под лапами – отчетливая текстура! Дуновение сквозняка из щели в балконной двери – целый ураган! Собственная шерсть – щетка из миллионов иголочек!
И главное – инстинкты. Дикая, неконтролируемая паника! Чужое тело рвалось бежать, прятаться, защищаться! Желание – не мысли, а чистое, животное побуждение – найти ту СКОЛЬЗКУЮ РЫБУ! СЕЙЧАС ЖЕ!
«Мяяяууууррррзззз!» – вопль вырвался из кошачьей глотки помимо ее воли. Тело Мурзика, управляемое паникой Аглаи, рвануло с места. Оно (она?) метнулось под стол, ударившись головой о ножку («Больно!»), выскочило, прыгнуло на подоконник, сбив горшок с геранью («Грохот! Осколки! Земля!»), оттуда – безумный прыжок на шкаф! Ощущение невероятной легкости, силы в мышцах задних лап, полета! Но на шкафу – неустойчиво! Ваза! Старая, хрустальная ваза! Лапа задела… Ваза полетела вниз с душераздирающим звоном, разбиваясь в тысячу осколков.
«Нет! Моя ваза! Сережина ваза!» – мысль Аглаи пронеслась сквозь кошачий ужас. Тело Мурзика, испуганное грохотом, сорвалось со шкафа, приземлилось неуклюже, кубарем покатилось и юркнуло под диван, в самую темную, пыльную щель. Сердце колотилось, как бешеное, дыхание было частым, поверхностным. Темнота. Пыль. Запах старого дерева и пылевых клещей. Безопасность? Или ловушка?
«Назад! Назад в себя! Домой!» – молилась, требовала, приказывала Аглая, заточённая в теле испуганного кота, глядя из-под дивана на знакомые ножки стола и на свисающую руку ее собственного, неподвижного тела. Мысль о нем, холодном, безжизненном, была ужасна. «ДОМОЙ!»
На этот раз – рывок отчаяния. Ощущение, будто ее выдернули за шиворот из теплой, пушистой норы и швырнули в ледяной водопад. Резкий, болезненный толчок во всем существе. Темнота. Провал.
Она сделала судорожный вдох. Воздух ворвался в легкие, обжигая. Открыла глаза. Увидела потолок своей кухни. Потолок был на месте. Стол был на месте. Разбитая ваза на полу блестела осколками. Справа, из-под дивана, осторожно выглядывала морда бледного, перепуганного Мурзика.
Боль. Она вернулась вместе с телом. Ломота во всех костях, будто ее переехали асфальтовым катком. Головокружение, темные пятна плясали перед глазами. Сильнейшая тошнота подкатила к горлу, она еле сглотнула. Рука с порезанным пальцем пульсировала тупой болью. Горло пересохло, язык прилип к небу. Она была мокрая от холодного пота. Измотанная. Разбитая. Но… дома. В своем теле.
Она медленно, с трудом подняла голову, оперлась руками о стол. Взгляд упал на чайничек. Он стоял на том же месте, темный, загадочный, покрытый патиной. И рядом – маленькое, почти незаметное, темно-бурое пятнышко. Ее кровь. Теперь он выглядел не просто невзрачным. Он выглядел зловещим.
«Я… вселяюсь…» – прошептала Аглая Филипповна, и голос ее был хриплым, чужим. Слова звучали как бред, как кощунство. «В кошку… вселилась…» Она посмотрела на Мурзика. Тот, встретив ее взгляд, фыркнул и быстро юркнул обратно под диван. Страх медленно отступал, уступая место изнеможению и глубочайшему, всепоглощающему потрясению. Это не сон. Это не галлюцинация. Это случилось. Реально. Она отделялась от своего тела и вселялась в другое. В кота. «Как в кино про бесов…» – промелькнула мысль, но она тут же отогнала ее. Нет, не бес. Она чувствовала себя… собой. Просто запертой в чужой оболочке.
Она встала, шатаясь, налила в чашку воды из-под крана, выпила залпом. Холодная вода немного прояснила голову. И тогда, сквозь остатки страха и физической слабости, пробилась другая мысль. Яркая, как молния. Всплыл образ Кати. Ее истерика в трубке. Слезы. Отчаяние. «Я не сдам! Все пропало!»
«А если… – подумала Аглая Филипповна, и сердце ее забилось чаще, уже не только от страха. – Если я смогу… вселиться в Катю? Хотя бы на время экзамена?»
Мысль была чудовищной. Еретической. Безумной. Нарушающей все мыслимые законы природы и морали. Страшно. Очень страшно. Снова пережить этот ужас развоплощения, борьбу с чужим телом, с чужими инстинктами? Да еще в человека? В родную внучку?
Она подошла к столу, взяла в руки злополучный чайничек. Он был холодным, тяжелым. Под пальцами чудилась та самая легкая, зловещая вибрация. Она посмотрела на разбитую вазу – память о сыне. Посмотрела на фотографию Кати, маленькой, смеющейся, которую она держала на руках на том фото.
Любовь к внучке, огромная, жертвенная, перевесила страх. Перевесила сомнения. Перевесила разум.
«Надо… попробовать, – тихо, но твердо сказала она тишине квартиры. – Ради Катюши. Надо понять, как это работает… до завтра.» Она поставила чайничек обратно на стол, рядом с пятнышком крови. Глаза ее, усталые и напуганные, горели решимостью. «Страшно. Очень страшно. Но Катюше… Катюше помочь надо.»
Рыжий хвост мелькнул из-под дивана и скрылся в темноте. Завтра был экзамен.
Глава 2: Экзамен для бабушки
Утро за окном было серым, мокрым, типично тверским. Дождь стучал по стеклу косыми струями, превращая двор в размытое пятно грязи и луж. Но Аглая Филипповна не видела ни дождя, ни серости. Она сидела за кухонным столом, уставившись на злополучный чайничек. Ночь прошла в мучительных метаниях между страхом и решимостью. Страх был понятен, почти осязаем – холодный ком в животе, дрожь в коленях при одной мысли о повторении вчерашнего кошмара. Решимость же была хрупкой, как первый лед, но подогретой жгучей любовью к Кате и яростным желанием не дать той сломаться.