Кутрис – Осколки миров (страница 7)
Но как?.. КАК⁈
Неужто я мистическим образом оказался в будущем, и это убийство — лишь далекий эпизод истории, который интересен только архивариусом? Или же и я, и этот треклятый поезд перенеслись куда-то ещё, будь то прошлое, будущее или вообще иной мир?
Я судорожно сжал газету, и она хрустнула в моих пальцах.
Логика. Тот последний бастион, за который цеплялось мое сознание, рухнул с оглушительным грохотом. Это был не просто перенос в пространстве. Это было что-то бесконечно более чудовищное.
Но пока я не найду живых людей, что смогут ответить на мои вопросы, предполагать можно всё что угодно.
Я плюнул на ржавчину под ногами. Нет. Эта участь не для меня. Я не стану ещё одним скелетом в этой проклятой степи.
Закончив обыск, я выпрямился, расправив плечи, и боль от раны пронзила меня почти нестерпимой болью, напомнив, что я жив.
— Цветок сорвут — не для меня! — прошипел я, глядя на безнадёжный горизонт.
Пуля, может и ждёт меня. Но это будет пуля, выпущенная в честном бою, а не тихий угар забвения в степной пыли.
Развернувшись, я твёрдой походкой, какой ходил когда-то по плацу, направился прочь от обломков на запад, туда, где утром видел зовущий отблеск. Я пойду на этот свет. И если это ловушка, что же, я уже и так в самой большой ловушке на свете. А коли так, то мне терять нечего.
Шаг за шагом, превозмогая ноющую боль в плече и гнетущую тоску неведения, я упрямо двигался на запад, туда, где видел спасительный отсвет. Солнце, беспощадное и равнодушное, медленно поднималась всё выше у меня за спиной, укорачивая тени от редких камней.
Мысли неотступно возвращались к увиденному. Картина того крушения не давала покоя, ворочалась в сознании, словно неудобный камешек в сапоге. Да, допустим, этот стальной левиафан, как и я, был исторгнут из нашего мира и швырнут в эту богом забытую степь. Сия фантасмагория хоть как-то укладывалась в голове, хоть и с чудовищным скрипом.
Но далее следовали вопросы, от которых стыла кровь. Кто прикончил тех несчастных? Пуля в голову это дело чьей-то злой и расчетливой воли. И куда, в конце концов, подевались остальные? Скарба в том вагоне было на добрые полдюжины человек, если не больше. Вещицы, чемоданы, женские уборы — всё это осталось, будто люди испарились в воздухе, оставив после себя лишь прах да кости.
Эти размышления наводили на мрачные догадки. Значит, кто-то или что-то здесь есть. Или был. Мародеры, поживившиеся добром и прикончившие немногих оставшихся в живых? Или же обитатели сего странного мира, для которых поезд, свалившийся с неба, стал нежданной добычей? А может, те самые твари вроде белой рыси, только куда более разумные и куда более жестокие?
Степь молчала, отвечая мне лишь порывами ветра, гулявшего в высокой траве. Тишина была звенящей, настороженной, и от этого становилось еще более жутковато. Каждый бугорок на горизонте мог таить в себе угрозу, каждый шелест погона — предвещать новую атаку.
Я стиснул зубы и поправил самодельную перевязь, впивавшуюся в тело. Страх и отчаяние — худшие советчики. Выжить здесь можно лишь с холодной головой и твердой рукой. А посему — вперед, на зов той далекой вспышки. Надежда, даже самая призрачная, все же лучше, чем безнадежное ожидание конца в этой бескрайней безмолвной степи.
Незаметно для самого себя, преодолевая очередной пологий подъем, я взошёл на невысокий взгорок. Верстах в двух к северу от моего пути, словно клякса, на блёклом акварельном пейзаже зияло угрюмое тёмное пятно. Оно резко, до неестественности контрастировало с поблёкшей зеленью степного разнотравья.
Словно чудовищный всепоглощающий пожар когда-то выжег здесь всё дотла, не пощадив ни былинки. На чёрной мёртвой земле, похожей на спекшийся шлак, торчали в немом укоре почерневшие обугленные скелеты бревен. Они вонзались в небо кривыми обломанными зубами, обозначая контуры того, что когда-то было творением рук человеческих.
Плененный мрачным видением, я свернул с намеченного пути и двинулся прямо на север, к тому зловещему пятну. С каждым шагом ощущение неправильности, чужеродности этого места нарастало, давя на сознание тяжелее степного зноя. Вскоре я уже мог различать детали, и от этого кровь стыла в жилах.
То, что издали казалось лишь пожаром, вблизи предстало картиной полного и тотального уничтожения, словно здесь поработала не слепая стихия огня, а какая-то методичная, яростная, карающая длань. Но не это было самым странным. Архитектура, вернее, то, что от нее осталось, не имела ничего общего ни со степными куренями, ни с русскими избами, ни с какими-либо иными постройками, виденными мною в странствиях.
Это был словно бы хутор, но перенесенный сюда прямиком из глубин Средневековья, и притом из самых мрачных его уголков. Обгорелые скелеты домов были сложены из мощных почерневших балок, собранных в причудливый каркас, промежутки между которыми когда-то были заполнены глиной и камнем. Ныне осыпавшимися и спекшимися в единую жуткую массу. Кое-где угадывались остроконечные фронтоны, низкие, будто придавленные горем, дверные проемы и крошечные оконца, более похожие на бойницы.
Осторожно ступая по хрустящему под ногами пеплу, я начал свой скорбный обход сего мертвого царства. Глаза, привыкшие к бескрайности степи, теперь жадно выискивали хоть какой-то намёк на жизнь, на причину случившегося, на крупицу надежды. Рука непроизвольно тянулась к эфесу клинка, будто холодная сталь могла защитить от гнетущего ужаса, витавшего среди почерневших балок.
Среди хаоса обгорелых развалин мой взгляд уловил знакомый силуэт — невысокий сруб, увенчанный покосившимся воротом с оборванной цепью. Колодец. В горле пересохло не только от жары, но и от внезапно вспыхнувшей надежды. Я почти побежал, спотыкаясь о булыжники, уже чувствуя во рту вкус чистой ледяной влаги.
Но уже в десятке шагов ноздри уловили новый страшный запах, примешивающийся к запаху гари. Тяжёлый, сладковато-приторный, отвратительно знакомый по полям сражений запах тления и смерти.
Надежда начала угасать, сменяясь леденящим предчувствием. Я замедлил шаг и подошёл к колодцу, как приговорённый к казни.
Ворот был сломан, бадья сорвана и валялась в стороне, изуродованная. Заглянув в зияющую чёрную прорубь, я сначала ничего не увидел, лишь тьму. Но потом глаза привыкли, и солнце, стоявшее в зените, упало лучом вглубь шахты.
То, что я увидел, заставило меня отшатнуться и едва не потерять равновесие. Колодец не был бездонным. Он был почти до верхнего венца забит телами. Мужскими, женскими, детскими. Они лежали в неестественных, ужасных позах, спрессованные в одну массу. Пустые глазницы были обращены в небо, которого больше никогда не увидят. Их одежда — грубые холщовые рубахи, платья, порты — была не современного покроя. Она кричала о глубочайшей старине, о каких-то забытых веках. Лица или то, что от них осталось, застыли в последней немой мольбе или гримасе невыразимого ужаса.
Я зажмурился, но страшный образ уже намертво отпечатался на сетчатке. По спине пробежали ледяные мурашки. Рука сама собой перекрестилась, ища защиты у Бога, в которого верил уже больше по привычке. В горле встал ком. Это был уже не просто пожар. Это была адская бойня, картина которой могла бы присниться разве что в кошмарном бреду.
Отшатнулся от края колодца. Спина покрылась леденящим потом. Ноги сами понесли меня прочь от этого места осквернения, этого средоточия смерти. Я рухнул на колени у почерневшего фундамента сгоревшего дома, судорожно глотая воздух.
— Что за чертовщина? — пронеслось в сознании, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пожарище! Взрыв… Что их связывает? Только катастрофа. Всесокрушающий слепой хаос. Как и то, что предшествовало моему здесь появлению.
Мысль зацепилась за последнее, и меня осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Кораблекрушение. Крушение поезда. Крушение целой жизни этого хутора. Все — падение, обрыв, конец. Неужели те самые святые отцы, коих я слушал в гимназии с плохо скрываемой скукой, были в чем-то правы? И нам воздается по грехам нашим? Но вместо царствия небесного, ада с котлами или даже чистилища — это?
Жуткая, нелепая догадка крепчала, обретая черты чудовищной логики. Что, если это и есть загробный мир? Не тот, что обещали в церквях, а нечто иное, непознанное и безбожное. Юдоль скорби для тех, чья смерть была внезапной и страшной, кто ушел в момент великого катаклизма. Мы все — обломки, выброшенные на этот берег вечности. И здесь нам суждено доживать свой век, блуждая среди руин собственных и чужих жизней, среди эха былых катастроф.
Я поднял голову и посмотрел на синеватое чуждое небо. Ни рая, ни ада. Лишь бесконечная равнодушная степь да холодный ужас осознания. Возможно, я уже мертв. И это мое посмертие.
Сплюнув густую, вязкую от жажды и страха слюну, я приложился к фляге и сделал небольшой бережливый глоток. Сладковатая влага показалась теперь горьковатой от осознания того, что я увидел. Она не освежила, а лишь на миг отвлекла от тягостных дум.
Я сунул флягу назад в баул и, поправив плечевую перевязь, снова зашагал прочь от этого места, на запад, туда, где видел отсвет. Но теперь каждый шаг давался с удвоенной тяжестью. Не только рана ныла — ныла душа, отравленная увиденным.