Кутрис – Осколки миров (страница 9)

Я устремился вперёд, почти не чувствуя под собой ног, с новым рвением вглядываясь в исполинский силуэт, что теперь не просто маячил на горизонте, а зримо рос, приковывая к себе взгляд. Казалось, сама земля стала твёрже под ногами, а нескончаемая степь наконец-то обрела измеримые границы и ясную цель.

Мысль о том, что там, в подножии этого каменного исполина, могут быть люди или хотя бы следы их пребывания — источник воды, кров, заставляла сердце биться чаще, придавая силы для последнего решительного броска через раскалённую пустыню. Я шёл, уже почти не ощущая тяжести баула за спиной, весь устремлённый вперёд, к этой немой каменной загадке, что сулила если не спасение, то хотя бы ответы.

Неожиданно ровную степь пересекла, как мне вначале показалась, дорога. Но уж довольно странная она была. Мало того, что длиной всего едва в сотню футов, так еще как будто сделана из горелого спёкшегося шлака с белыми полосами вдоль неё.

Я подошёл ближе, охваченный жутковатым любопытством, и остановился у ее края. Это, вне всякого сомнения, было место катастрофы. Шрам, оставленный на теле степи какой-то невообразимой силой. Я потрогал сапогом твёрдую, как железо, поверхность, представляя, что же за экипажи путешествовали по ней и где же они сами.

Стиснув зубы, я перешагнул через эту дьявольскую белую полосу и двинулся дальше, к своей цели, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Степь хранила свои тайны, и не все они сулили спасение.

Ступая неспешным, но твёрдым шагом, я не мог отрешиться от тяжких дум о всём, что довелось мне лицезреть с момента моего чудесного, а может быть, и проклятого спасения. Картины одна другой страннее всплывали в памяти, слагаясь в невообразимую мозаику.

Становилось ясно, как день, что озеро, в коем я очнулся, было не чем иным, как клочком Атлантики, мистическим образом перемещённым в эту степь. Словно кто-то вырезал лоскут океана, да и швырнул его сюда, на сушу. Туда же, видимо, угодил и поезд, и несчастный хутор, и сей чудной обрубленный тракт из спёкшегося шлака. Все они были обрывками иных мест, иных времён, выдернутыми из своей ткани бытия и брошенными сюда.

А вот берёзовая рощица… Если она и была изначально таким же отголоском катастрофы, то уж больно прижилась здесь, укоренилась, разрастись успела. Значит, не всё в этом мире — лишь мимолётный призрак.

То же, стало быть, могло относиться и к маяку. Скорее всего, он окажется не на берегу моря-океана, коего здесь и в помине нет, а будет лишь памятником самому себе.

Но добраться до него всё же стоит. Может, подле него живут какие-никакие люди. И, надеюсь, они с ходу прикончить меня не сподобятся.

Да и воды в заветной фляге осталось от силы на пол глотка. Это не то, чтобы жажду утолить, но даже горло промочить как следует не выйдет. Эта нужда из досадной помехи превращалась в проблему смертельную, терзая сознание куда сильнее, чем ноющее плечо.

И словно в ответ на мои мрачные мысли, в полуверсте левее от меня внезапно вспыхнул ослепительный белый столб света. Он вонзился в небо, на миг ослепив меня, словно я в упор взглянул на полуденное солнце. Свет был до боли чистым, неестественным, не от огня и не от молнии — холодным и целенаправленным лучом какого-то адского прожектора.

Я зажмурился, отшатнувшись, и в глазах заплясали багровые круги. И стоило этому призрачному свечению пропасть, как оно и возникло — тихо и без единого звука, как мой взгляд, еще слепой от вспышки, упал на то место.

И я увидел…

Там, где мгновение назад была лишь пустая, продуваемая ветром степь, теперь стояло… нечто.

Силуэт его был низким, приземистым и до жути угрожающим. Он походил на уродливого железного жука чудовищных размеров, лишенного головы, но наделенного злой цепкой мощью. Корпус его был сработан из плоских листов металла, покрытых шелушащейся краской тусклого землистого оттенка. Сбоку виднелась тусклая белая звезда, словно насмешка над небесными светилами.

А из его башки вместо глаз торчало вперед длинное толстое жало орудийного ствола. Оно смотрело прямо на меня, немое и смертоносное.

От этого вида кровь застыла в жилах. Я не знал, что это такое, но каждым своим нервом, каждой клеткой тела ощущал его абсолютную, направленную на меня враждебность. Это была машина, рожденная в каких-то иных, куда более жестоких мирах.

И в тот же миг высоко в небе, откуда-то со стороны солнца раздался нарастающий пронзительный вой, не похожий ни на один звук, слышанный мною прежде. Это был не мелодичный горн кавалерийской атаки и не густой гудок паровоза. Это был визгливый яростный рев, словно сама сталь рассекала воздух с невообразимой скоростью.

Над самоходным орудием нависла и пронеслась чёрная тень, стремительная и угловатая. И тут же эта тень разразилась огнём. Но каким! Это был не мерный треск «максима» или сухое щёлканье винтовок. Сплошной, рвущий барабанные перепонки грохот, словно десятки кузнецов одновременно били по наковальням изо всех сил. Снаряды невиданного калибра вырывались из-под крыльев чёрного монстра и молотили по земле вокруг зелёного самоходчика, поднимая фонтаны глины и дыма. Я, видавший и пулемёты, и трёхдюймовки, онемел от этой демонстрации чистой, абсолютной мощи.

Я, конечно, пару раз видел аэропланы, что летали возле Гатчины. Хрупкие тщедушные «этажерки» из фанеры и полотна. Но им было далеко до этого чёрного монстра, напавшего на сухопутного металлического жука, как почтовой карете до броненосца.

Чёрный аэроплан, из хвоста которого вырывалось короткое яростное пламя, похожее на дьявольское опахало, совершил головокружительный кульбит. Он, будто воздушный гимнаст, извернулся в воздухе, нимало не сбавив скорости. Изогнулся так, словно и впрямь был порождением преисподней, а не рук человеческих, и вновь обрушился на своего противника с яростью падающего с небес дракона.

На сей раз его снаряды, свист которых прорезал воздух, словно раздирал сталь, нашли-таки брешь в броне самоходного орудия. Последовала вспышка, и орудийную башню сорвало с чудовищной силой внутреннего взрыва. Бронеколпак, весивший, я думаю, несколько десятков пудов, отбросило, как щепку, на добрый десяток футов. Он грузно шлёпнулся на землю, подняв тучи пыли.

Из зияющего теперь отверстия повалил густой чёрный, жирный дым. И тут же из всех щелей неуклюжего стального жука вырвались языки ослепительного бело-жёлтого пламени, с треском пожирающие всё внутри. Вой прекратился, сменившись нарастающим гулом пожара.

Глава 6

Железный жук и стальная ласточка

Оглушённый рёвом и грохотом, я застыл, вжавшись в выгоревшую степную траву, жалея, что не способен, как грызун, прорыть себе нору и спрятаться под землю. Адская симфония боя, продлилась не более минуты и сменилась в ушах оглушительно звенящей тишиной. Воздух горько пах горелой сталью, керосином и чем-то едким, обильно разлитым в химической лаборатории. Я поднял голову, жадно вглядываясь в страшную стремительную птицу, несшую смерть. Невольно закралась зависть к летчику, управляющим такой мощью и царящему в небе.

Чёрный аэроплан совершил очередной немыслимый кульбит, и будто дьявольская ласточка, на миг завис в сизом мареве, ослепительно сверкнув на солнце ребристым крылом. Его движение было стремительным, отточенным и безжалостным. Словно хищник, убедившийся, что добыча добита, он сделал пару неторопливых оценивающих кругов над дымящимися останками самоходки. От его крыльев на землю ложились скользящие тени, на мгновение затмевавшие солнце и заставлявшие меня инстинктивно зажмуриваться.

Я не дышал, весь превратившись в слух и зрение, пытаясь осмыслить увиденное. Что это было? Неужели где-то идёт война, по сравнению с которой бои, в каких мне довелось участвовать, кажутся детской вознёй? И, судя по всему, они прибыли из моего будущего, как и недавно встреченный паровоз.

Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в раненом плече. Мысль о том, что эта крылатая смерть может заметить меня — одинокую ничтожную фигурку в траве, заставляла кровь стынуть в жилах.

И тогда он рванул. С ревом, от которого сжалась душа, чёрный силуэт ринулся прочь, в сторону маяка. Похоже, с высоты он не нашёл более интересной цели и, как и я, решил проведать столь величественное строение.

Тишина, хлынувшая вслед за стихающим рёвом неведомых двигателей, стала вдруг давящей и зловещей. Я остался один на один с гудящей тишиной и дымящимися обломками неизвестной войны. Но теперь к страху примешивалось жгучее любопытство. Может, среди обломков самохода удастся разжиться водой? Или, быть может, кто-то из экипажа остался жив и ему требуется помощь?

Взрывы, короткой судорогой прокатившиеся по сорванной башне, стихли, не успев толком начаться. Словно неведомый зверь, испустив последний яростный вздох, железный монстр навеки замер. И я, отринув осторожность, подгоняемый жаждой и любопытством, скорым шагом устремился к поверженной машине.

Пахло адом. Горячим металлом, палёным каучуком, жжёной краской и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило скулы и к горлу подкатывала тошнота. Вонючий мерзкий дым разъедал глаза. И я, чтобы не идти против ветра, сместился влево, чтобы тот относил едкую гарь в сторону. Сгорбившись, прикрыв рот и нос полой пальто, я стал осторожно приближаться, а ветерок, меняя направление, все же иногда окутывал меня волной сизого дыма.