Кутрис – Осколки миров (страница 37)

Мы двинулись вперёд по пыльной дороге, оставив за спиной гул моторов — наш единственный козырь и нашу главную уязвимость. Краузе с Яном шли на полметра сзади, держа руки чуть отведёнными от тела, ладонями наружу, чтобы их было хорошо видно. Кобуры с пистолетами у всех были расстёгнуты, как и моя.

Всадники не сдвинулись с места. Когда до них оставалось примерно сто шагов — расстояние, на котором пилум мог достичь цели, — передний, тот самый, облачённый в лорику, едва заметным движением кисти поднял руку. Не резко, а спокойно, словно останавливая слугу. Ладонь была обращена к нам. Универсальный жест «стоп». Мы остановились.

Наступила тишина, нарушаемая лишь фырканьем коней, далёким воем ветра и собственным громким стуком сердца в ушах. Потом всадник что-то негромко, почти ласково сказал одному из своих людей. Фраза прозвучала едва слышно, но, к моей удаче, из-за порыва ветра я уловил её. А может и не из-за ветра, я уже не раз замечал, что начал гораздо лучше слышать и острее видеть. Не знаю только из-за чего.

— Age, Marce. Specta quid isti portent.

Я почти без усилий перевел её для своих спутников:

— Ну же, Марк. Посмотри, что эти уроды принесли.

Тот, кому предназначались слова, не спеша, словно совершая привычный ритуал, спрыгнул с коня, передал поводья товарищу и направился к нам. Он шёл легко, с естественной, кошачьей грацией, присущей тем, кто проводит в седле больше времени, чем на земле. Его кольчуга тихо позванивала мелодичным, почти мирным лязгом, контрастируя с напряжённой боевой готовностью, читающейся в каждом мускуле.

Остановившись в десяти шагах от нас, он снял шлем. Движение было плавным, не суетливым, словно он снимал маску, показывая бесстрашие. Под ним оказалось молодое, обветренное лицо с коротко стриженными тёмными волосами и умными, пронзительно карими глазами. Они смотрели не прямо в глаза, а словно сквозь, оценивая строение черепа, посадку головы, реакцию зрачков.

Он продолжил изучать нас оценивающим взглядом, холодным и методичным, будто осматривал трофеи. Задержался на моей гимнастёрке и сапогах, на странной форме Краузе, на открытых кобурах его глаза прищурились, ему явно эти предметы были знакомы. Потом обвёл взором грузовики. В его взгляде не было ни страха, ни агрессии. Было любопытство, граничащее с презрением. Как будто он рассматривал диковинных, возможно опасных, но уж точно не равных себе существ.

Он заговорил. Голос был звонким, чистым, без тени хрипоты, голос человека, который не выкрикивает приказы, а произносит их, будучи уверенным, что его услышат. Акцент оказался странным, певучим, с более мягкими «c» и растянутыми гласными, в отличие от недавно встреченного рыцаря. Не цицероновская латынь — латынь легионных казарм, фортов и походных палаток, пропитанная акцентами десятка провинций и прошедшая сквозь сито времени этого мира. Но я понял.

— Ave, Legiones Decima. Prima cohors stans ad terminum. (Приветствую на землях Десятого легиона. Первая когорта, стоящая у границ.) Qui estis et quid hic vultis? (Кто вы и что здесь хотите?)

Он не сказал «чего вы хотите». Он сказал «чего вы здесь делаете». Разница была принципиальной: мы были гостями, чьи намерения требовали немедленного разъяснения.

Я перевёл Яну, а тот — Краузе. Лейтенант кивнул мне, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде: «Ну, что же, начнём наш цирк. Отвечай».

Я сделал шаг вперёд, стараясь не подражать его позе, но и не сутулиться. Найти свою, нейтральную стойку. Мои плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят.

Голос, к моему удовлетворению, не дрогнул, но звучал неестественно громко в этой напряженной, звенящей тишине. Мне показалось, что каждый звук отражался от скал и доспехов. Латынь лилась чуть тяжеловато, с грамматическими оборотами двухтысячелетней давности, словно я говорил на языке давно ушедших теней.

— Salutant vos sancti romani. Ego sum Petrus Volkov, сenturion et interpres. Apud me Est tribunus militaris Krause, dux comitatus ex Castello Siegfried. Pacto venimus ad contactum et commercium constituendum.

(Приветствуем вас, римляне. Я — Пётр Волков, офицер и переводчик. Со мной — военный трибун Краузе, командир каравана из форта «Зигфрид». Мы прибыли по договорённости для установления контакта и торговли.)

Я намеренно использовал «сenturion» — довольно высокий чин, и «tribunus» для Краузе. Пусть думают, что имеют дело не с кем попало, а с представителями серьезной силы. Римляне уважали иерархию, и я надеялся, что это произведет нужное впечатление.

Молодой римлянин едва заметно приподнял бровь. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в легкой, почти незаметной гримасе, словно он услышал старомодное, но забавное выражение, эхо давно забытых времен. Моя латынь, видимо, показалась ему столь же странной и архаичной, как их блестящие, идеально подогнанные доспехи — нам. Он кивнул, не в знак согласия, а как бы отмечая, что принял к сведению. Его взгляд скользнул к Краузе, ища подтверждения моих слов в глазах настоящего командира, словно пытаясь прочесть истину за моей витиеватой речью.

— Pactum? Cum quo? — спросил он, и в голосе прозвучала легкая, почти издевательская нотка недоумения, словно он сомневался в самой возможности такого договора. (Договор? С кем?)

Это был первый тест, и он ударил прямо в солнечное сплетение. Он либо ничего не знал о договорённости с фортом, либо проверял, не блефуем ли мы, пытаясь выбить нас из колеи.

Я почувствовал, как под ложечкой холодеет. Сейчас всё могло рухнуть, но прежде чем я успел что-то придумать, Краузе, не меняя выражения лица, сделал неторопливое, чёткое движение. Его правая рука плавно потянулась не к оружию, а к внутреннему карману кителя. Движение было настолько медленным, настолько предсказуемым, что римлянин даже не напрягся, лишь слегка сузил глаза, наблюдая за каждым сантиметром движения.

Из кармана лейтенант извлёк свёрток из плотной, грубоватой на вид вощёной кожи, перетянутый суровой нитью. Он был небольшим, размером с ладонь, и выглядел неприметно, но от этого лишь весомее. Краузе не стал вскрывать его. Вместо этого он сделал два шага вперёд, его ботинки бесшумно ступили на сухую землю, и положил свёрток на плоский камень у своих ног, словно совершая древнее, сакральное подношение. Затем также плавно, без единого резкого движений, отступил на прежнее место. Всё это заняло несколько секунд, но в напряжённой тишине растянулось в целый ритуал.

— Ibi est foedus, — тихо, но с неожиданной для меня самого внятностью произнёс я, указывая взглядом на свёрток. — Inscriptum et signatum. (Там договор. Писанный и скреплённый печатью.)

Молодой римлянин секунду смотрел на свёрток, его взгляд скользнул по грубой коже, потом перевёлся на нас, оценивая ситуацию. В его глазах мелькнуло нечто вроде холодного уважения к правильной процедуре, к соблюдению неписаных правил, даже в такой дикой глуши.

Он кивнул одному из всадников, всё ещё сидевших на холме. Тот, без лишней спешки, с достоинством, спустился к нам, держа поводья обоих коней, чьи копыта глухо стучали по земле. Оставив коней за спиной нашего собеседника, он подошел к свертку. Он не наклонился, а присел на корточки, ни на мгновение не выпуская нас из поля зрения, и поднял свёрток. Осмотрел его, провёл пальцем по воску, ощупывая оттиск печати, затем встал и молча передал своему командиру.

Тот развернул кожу. Внутри лежал лист плотного пергамента, пожелтевший по краям, словно хранящий пыль веков. Он развернул его. Я с расстояния не мог разглядеть текст, но видел ровные, чёткие строки латинской вязи и внизу два оттиска печати: один, похожий на орла или грифона, другой — на римского всадника с копьём, вероятно, на знак легиона или легата. Бумага и печати говорили сами за себя — это был документ, созданный с намерением пережить время.

Римлянин изучал его несколько долгих, тягучих секунд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались мелкие морщинки — знак предельной концентрации. Он изучал почерк, форму букв, сам стиль документа, сверяя их с неким эталоном в своей памяти. Казалось, он вдыхал сам дух этого соглашения, пытаясь уловить в нём фальшь, малейший намек на обман.

Наконец, он медленно свернул пергамент, убрал его обратно в кожаную обёртку и засунул за пояс, поверх кольчуги. Документ был принят.

— Signaculum agnósco, — произнёс он, и его голос утратил оттенок издевки, став ровным, служебным. Tibi et tuis, Praefecte, salus et pax in finibus legionis donec legatus iudicet. (Печать узнаю. Тебе и твоим, префект, безопасность и мир на землях легиона, пока легат не вынесет решения.) В этих словах звучала не столько гарантия, сколько предупреждение.

Он повернулся к всаднику с конями и отдал короткое, отрывистое распоряжение:

— Antecedite, ad praesidium. Nuntiate adventum. (Ступайте вперёд, к крепости. Известите о прибытии.)

Двое всадников развернули коней и рысью умчались на восток, скрывшись за холмом. Их командир остался с нами: то ли в роли заложника, то ли в роли проводника, то ли в роли надзирателя. Неизвестность давила.

— Sequimini me, — сказал он, уже поворачивая своего коня, и в его голосе прозвучала сталь. (Следуйте за мной.) Celerius ambulate. Tarditas suspecta est. (Двигайтесь быстрее. Медлительность вызывает подозрения.) Каждое слово было приказом, не терпящим возражений.