Кутрис – Осколки миров (страница 32)
Ян на мгновение замер, словно соображая, с какой стороны подступиться к такому вопросу. Потом хмыкнул и потер подбородок. В его глаза мелькнул огонек интереса.
— Луна… — протянул он задумчиво. — Ну, смотри. Если миры, как я говорил, слоёны, и от них откалываются куски… Куда они летят? Сюда. А что такое Луна? Тоже своего рода мир, верно? Только на небе.
Он сделал паузу, собирая мысли.
— Есть теория, — произнёс он, словно раскрывая великую тайну, — что наша Луна, — это не одна Луна. Это… свалка лун. Или обломок какой-то одной, здоровенной, которая пострадала больше всех. Те пятна, что ты видишь, — это следы от тех самых «отколов». Как шрамы. Одни говорят, что это моря из другой реальности, где законы физики другие. Другие — что это просто другая порода, обнажившаяся, когда кусок оторвало. А может, это и не Луна вовсе, а какой-нибудь спутник иного мира, который прилип к нашему небосводу, когда всё это безобразие началось. Кто его знает, — замолчав, он взглянул на небо, будто пытаясь ее разглядеть. Но сейчас был день, и Луны видно не было. — А что она ближе… Возможно, так и есть. Или это нам только кажется, потому что небо здесь другое.
Вдруг вспомнилась странная, тяжёлая книга, прочитанная перед отплытием — «На серебряной планете». Тогда она мне показалась слишком мрачной и надуманной. Люди, улетевшие к Луне, рождали там новый мир, и сами же превращались в легенду, затем в миф, а потом в удобную ложь для тех, кто пришёл после них. Герои становились богами, боги — словами, а слова — оправданием жестокости.
Я вспомнил где-то прочитанное: цивилизация, вырванная из привычной почвы, неизбежно начинает гнить изнутри. Не сразу, пусть и через поколения. Через память, искажённую страхом и нуждой.
Тогда, в уютном кресле, с книгой на коленях, это казалось философской выдумкой, предостережением, далеким от реальности.
Теперь же, глядя на эту Степь, на людей из разных эпох, сбитых вместе, как щепки в водовороте, я с неприятной, леденящей ясностью понял: тот поляк не фантазировал. Он просто заглянул дальше других. Увидел суть. А суть эта, похоже, была проста и страшна: любое человеческое общество, брошенное в горнило абсурда, рано или поздно начинает создавать себе богов из обломков прошлого, и мы, обитатели «Зигфрида», уже на полпути к этому, к созданию собственных мифов, своих собственных оправданий.
Я помолчал, затем осторожно произнес:
— Знаешь… у нас ведь тоже были теории. Что человек однажды полетит туда. На Луну. В книгах, конечно. У Жюля Верна, у Уэллса, и у прочих. Снаряд, пушка… фантазии. У нас в России тоже об этом думали. Генерал Засядько, например, ещё при Александре Павловиче ракеты для армии создавал, боевые. Говорили, что если их размер увеличить да пороху подбавить, то до Луны можно добраться. В общем, мечтали.
Ян усмехнулся, но в усмешке этой была не насмешка, а что-то вроде усталой грусти.
— Мечтали… — повторил он тихо. — У нас не просто мечтали. У нас получалось.
Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вспыхнула странная смесь гордости, боли и тоски по чему-то навсегда утраченному, по миру, который он потерял.
— За год до того, как я сюда попал. В тысяча девятьсот шестьдесят первом. Мы — в смысле, советские люди — отправили в космос первого человека. Юрия Гагарина. На ракете. Не в снаряде из пушки, а на настоящей, огромной, многоступенчатой ракете. Она вывела корабль на орбиту вокруг Земли. Он облетел планету и вернулся живым. Героем.
В голове вихрем пронеслись вопросы. Что еще за советские люди? И почему они одновременно и русские? Неужели революция все же произошла и Российская империя преобразовалась во что-то иное? Советские люди — эти слова, чуждые и резкие — повисли в воздухе между нами. Я так многого не знаю о будущем своей родины, будущем, которое уже произошло. А я? Я из прошлого? Вот он, живой свидетель из будущего, сидит рядом. В голове вихрем пронеслись обрывки мыслей, догадок, страхов.
Революция?
Не просто абстрактная идея из прокламаций, за чтение которых грозила каторга. Не романтические мечтания в душных подпольных кружках, где спорили о Марксе и будущем человечества. Она победила. И не где-нибудь, а в моей стране — в России.
И Россия… моя Россия… «империя»… превратилась в это странное, непонятное «советское» государство, которое смогло отправить человека в космос.
Но самое жгучее, самое личное было в ином. Я ведь бежал. Бежал не только от войны, но и от товарищей по кружку, от их всё более опасных идей, от навязчивого внимания охранки. Эмиграция в Америку была билетом не только в новую жизнь, но и в чистоту, в свободу от давящего выбора, когда грозила тюрьма, виселица или ссылка. Я выбрал бегство. Срезал узел вместо того, чтобы его развязать.
А они… Они остались. И они победили. Они построили это «советское». Они запустили человека в космос. Гордость? Да, какая-то дикая, искажённая гордость шевельнулась где-то глубоко: наши смогли. Но следом накатила горечь, острая и солёная, как кровь от прикушенной губы. Наши. А я-то кто теперь? Я не с ними. Я сбежал. Я оказался не на той стороне истории. Не на стороне триумфа, а на стороне… чего? Проигравшей империи? Беглеца? Человека, чьи идеалы оказались слишком хрупкими для реальной борьбы?
И тут же, леденя душу, пришла мысль: а мои товарищи? Сережа, с его пламенными речами, худой, чахоточный Михаил, который верил в народ как в новое божество… Где они? На трибунах, встречающих Гагарина? Или в безвестных могилах, потому что революция, как я читал у того же Богданова, имеет привычку пожирать своих детей? Может, для них мой побег был малодушием. А может — спасительной мудростью.
От этого вихря стало физически душно. Степной воздух словно загустел, превратившись в тяжёлую, непригодную для дыхания субстанцию. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев, а в горле встал ком.
Сверху снова донёсся свист, но уже другой, протяжный.
— Кончаем философствовать, — бросил Ян и поднялся, отряхивая с галифе пыль. — Пора двигаться. До вечера ещё далеко.
Я встал вслед за ним, ощущая странную тяжесть на душе. Нужно непременно его расспросить о том времени, откуда он попал сюда. Меня охватила грусть по тому будущему, которое для кого-то было славным прошлым, а в этом мире — несбыточной, чужой мечтой, от которой остались лишь обломки да искажённая луна в небе.
Мы молча заняли свои места в кузове. Моторы зарычали вновь, и каменный амфитеатр начал медленно уплывать назад, скрываясь за рыжими волнами степи.
В голове гудело от услышанного.
Ян сидел напротив, сгорбившись, и курил, выпуская дым струйкой в щель над головой. Он, казалось, угадал мои мысли.
— Спроси, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Вижу же, тебя разрывает. Спроси, что хочешь знать.
Я сделал глубокий вдох. Сотни вопросов роились в голове, но один жёг сильнее других.
— Как? — выдохнул я. — Как Россия стала… советской? Что произошло после… после моего времени?
Ян затянулся, прищурился. Дым заструился в полумраке кузова.
— Длинная история, Петь. Кровавая, — он помолчал, собираясь с мыслями, словно перебирая в руках тяжёлые, окровавленные камни. — Война. Первая, мировая. Царская Россия в ней увязла по уши. Народ устал, голодал, не хотел воевать. В феврале семнадцатого начались бунты в Питере. Царь отрекся. Власть взяло Временное правительство. — Он говорил медленно, подбирая слова, словно опасаясь что-то перепутать или сказать лишнее. — Но и оно не справилось. Война продолжалась, порядок навести не могли. А народ хотел мира и хлеба.
Он снова затянулся, и тень от дыма скользнула по его лицу.
— В октябре того же года большевики во главе с Лениным взяли власть. Советы рабочих и солдатских депутатов. Объявили: мир — народам, земля — крестьянам, заводы — рабочим. Простые лозунги, но они перевернули всё.
— Потом была Гражданская. Страшное время. Твои братья-офицеры, «белые», поднялись против «красных». Вместе с ними — англичане, французы, американцы, японцы… Интервенция. Война шла по всей стране. Но… — Ян посмотрел на меня прямо. — Но народ, в основном, поддержал красных. Потому что они дали землю и обещали мир. И победили. Образовали Союз Советских Социалистических Республик. СССР.
— Потом… — он вздохнул, — было тяжелое строительство. Страну поднимали из руин. Индустриализация. Коллективизация. Это было… трудно. Очень трудно для народа. Были перегибы. Были ошибки. Особенно в годы, когда руководил Сталин. — Ян произнёс это имя с особым, сложным выражением, в котором смешались уважение и горечь. — Много хороших людей пострадало. Мои родители… мало рассказывали. Но знали. Все знали. Но знали и другое — что за двадцать лет страна из лапотной стала индустриальной державой. Что выстояли.
И тут его голос окреп, в нём зазвучала сталь:
— Потом — Великая Отечественная. Сорок первый — сорок пятый. Фашистская Германия напала. Планировали нас уничтожить. Весь народ встал. От Сталинграда до Берлина. Моя мать — партизанка. Отец — перебежчик, да, но он воевал за нас в конце. Они выстояли. Победили. Ценой в десятки миллионов жизней. Но победили. Освободили не только себя, но и пол-Европы.