Кутрис – Осколки миров (страница 34)

— Потому что ты — словарь на ножках, — Ян сказал это беззлобно, даже с оттенком усталой насмешки. — Ценный груз. И рисковать тобой до контакта с этими римлянами — верх идиотизма. А я, — он указал указательным пальцем сначала на себя, потом на меня, — твоя прикладная инструкция к этому словарю. С русского на немецкий. Без меня тебя Краузе не поймёт. Вот и выходит, что мы — единый и очень уязвимый организм. Нас берегут. Как динамит и бикфордов шнур в разных ящиках. Спи, пока можно.

Я возился со своим спальником, пытаясь понять систему застёжки — не крючки, не пуговицы, а какая-то хитроумная лента с зубцами. Ян, вздохнув, протянул руку.

— Дай сюда. Это молния.

Он ловко вставил какой-то металлический челнок в паз и резко дернул. Раздался стремительный, звонкий звук «ззззвик» — и спальник мгновенно закрылся наглухо. Я застыл, поражённый. Такой простой, такой гениальный механизм. В моём времени этого не было. И не появится ещё лет тридцать.

Ян щёлкнул своей «молнией», повернулся на бок и замолчал, сказав на прощанье уже беззвучно, одними губами: — Спокойной. И чуткой.

Несколько раз за ночь я просыпался от сдержанного шума: скрипа сапог по гравию, короткого шёпота у входа, щелчка затвора у сменяющегося дозорного. Каждый раз, замирая, я прислушивался к степи, но снаружи доносился лишь всё тот же тоскливый вой ветра. И каждый раз, вопреки ожиданию выстрела, я снова проваливался в чёрную, тяжёлую пустоту недосыпа, где сны путались с явью: вот я снова цепляюсь за поручень «Титаника», а над морем висит сине-зелёная луна, и её свет освещает лица тонущих.

К утру, однако, тело ощущало себя почти отдохнувшим — словно вновь вспомнилась привычка спать в окопах, где сон всегда краток и чуток. Тело помнило.

Запах разбудил окончательно. Не костра — так как дыма почти не было, — а горячего сала и тушеной картошки. Солдат у импровизированного очага мешал содержимое чугунка. Еда была простой, грубой, но дымящейся и невероятно жирной, именно то, что нужно, чтобы прогнать ночной холод, засевший в костях.

Я подошёл, получил свою порцию в жестяную миску. Картошка была с тёмными пятнами, словно её побило морозом ещё на корню. Я ел чуть сладковатые клубни, стоя спиной к восходящему солнцу, и смотрел на запад, туда, куда нам предстояло идти.

В голове, против воли, крутилась навязчивая строчка, въевшаяся в память ещё в гимназии: «Hic ego, finis terrae…» (Я здесь. На краю света). Только Овидий жаловался на Понт, на границе с дикими сарматами. А мой «Понт» не имел даже имени. Лишь синяк на небе вместо луны да вой ветра в бесконечной степи.

Оправившись, мы заполнили свои фляги из бочки с водой, стоявшей в одном из грузовиков. Вода была ледяная, с привкусом ржавчины.

Потом, практически молча, мы погрузились в кузова. Моторы кашляли, чихали чёрным дымом и, с присвистом, оживали. Мы вновь выдвинулись в путь, оставив в лощине лишь пепел от походного очага.

Степь медленно менялась. Ровная, выжженная солнцем равнина начала вздыматься в низкие, поросшие жухлой колючкой пригорки. Грузовики, рыча двигателями, взбирались по каменистым склонам, осыпая гравий. Именно на одном из таких подъёмов мы его и увидели.

Впереди, на гребне сопки, чётко вырисовываясь на фоне бледного неба, стояла одинокая фигура. Несмотря на расстояние, было ясно, что это человек. И одет он был донельзя странно.

— Halt! Sofort halten! — выкрикнул Краузе, и команду продублировали из кабины. Мы резко затормозили.

Колонна замерла с протяжным скрипом тормозов. Все винтовки разом, без суеты, легли в руки, затворы были взведены. Я всмотрелся. Фигура казалась истуканом, вросшим в камень. На нём была длинная, до колен, кольчуга, тускло поблёскивавшая железной патиной. В одной руке он держал длинное копьё, древко которого упиралось в землю, словно посох, в другой — большой, круглый щит с облупившейся краской, которая едва позволяла угадать грубый красный крест, словно выцветший символ забытой веры.

— Verdammt… Ein Gespenst aus dem Geschichtsbuch, — пробормотал кто-то из моих попутчиков, и в этом шепоте сквозила смесь страха и неверия.

Ян, стоявший рядом, перевёл шёпотом, не отрывая взгляда от гребня, где застыла эта призрачная фигура:

— Проклятие… Призрак из учебника истории.

— Ruhe! — отрезал Краузе, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме привычного холодка — острая, хищная настороженность, предвещающая опасность. Он быстро отдал приказ в микрофон, а затем повернулся к нам. — Adolf und Otto! Vorwärts, auf die Flanken. Krabbeln! Alle anderen — Rundumsicherung. Wolkow! Zu mir. Sofort.

Я спрыгнул с подножки, чувствуя, как под ложечкой холодеет и сжимается в тугой, болезненный комок. Ян двинулся следом, негромко проронив:

— Лейтенант отправил Адольфа и Отто фланги проверить.

Краузе, не отрывая бинокля от глаз, тихо спросил у стрелка рядом:

— Ist er allein?

Тот, секунду помедлив, ответил:

— Scheint so, Herr Leutnant. Keine Bewegung. Nur er. Und… Krähen. Drei Stück auf den Steinen rechts.

Краузе опустил бинокль и повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и прижимающим.

— Ein Idiot, ein Heiliger oder ein Köder, — констатировал он, снимая с предохранителя свой пистолет-пулемёт, и этот щелчок прозвучал оглушительно в окружающей тишине. Затем перевёл взгляд на Яна. — Erkläre ihm. Er spricht. Nur er. Latein. Wer er ist, was er hier will. Du übersetzt mir jedes Wort, jede Betonung. Macht er einen Schritt runter — Warnung. Macht er eine Bewegung mit der Lanze — erledigen. Klar?

Ян кивнул и быстро перевёл мне:

— Он говорит: идиот, святой или приманка. Ты будешь говорить. Только ты. Латынь. Спроси, кто он и что ему здесь нужно. Я буду переводить ему каждое слово, каждую интонацию. Сделает шаг вниз — предупреждение. Поднимет копьё для броска — пристрелить. Ясно?

Я кивнул, несколько мгновений осмысливая сказанное, пытаясь уложить в голове эту сюрреалистическую ситуацию. Затем мы двинулись вперёд по склону, оставляя машины позади. Камни хрустели под сапогами. Воин наверху не шевелился, лишь следил за нами. Теперь я видел его лучше. Кольчуга была ржавой, со сбитыми кольцами на плече. Она была покрыта коркой застарелой грязи, запёкшейся рыжей пылью и белыми разводами пота. На плече, где кольца были сбиты, тускло поблёскивала заплата из более тёмного, сыромятного железа, словно шрам на старом теле.

Из-под стёганого подшлемника, пропитанного жиром и потом, виднелось лицо, вырезанное голодом, солнцем и безумием. Щёки провалились, обнажая череп, обтянутый кожей цвета старого пергамента, с впалыми щеками и глубоко провалившимися глазницами, в которых тлели два уголька. Это был не взгляд безумца. Это был взгляд человека, который уже пережил конец своего мира и теперь с недоумением наблюдал за началом другого, ещё более нелепого.

Я остановился в двадцати шагах, подняв пустую ладонь. Голос прозвучал хрипло, непривычно громко в этой гнетущей тишине, разрываемой лишь ветром:

— Salve, miles! Quis es? Приветствую, воин! Кто ты? Pacem ferimus. Мы несём мир.

Фигура дрогнула. Глаза, похожие на тлеющие угли, расширились, уставившись на мою форму, на винтовку в моих руках, Яна и Краузе за моей спиной, на грузовики внизу. Его губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились. Голос был похож на скрип ржавых петель.

— Lingua Romana… sed vestimenta daemonum! Язык Рима… но одеяния демонов! — проговорил он, выпрямившись. В его иссохшей, измождённой позе появилась исступлённая мощь фанатика. Он не был высок, но в этой готовности к последней битве казался гигантом, выросшим из самой земли. — Отойди, исчадие! Не искушай праведника личиной святых слов! Я вижу ваши железные колесницы без коней, что рычат, как вавилонские звери! Вижу ваши чёрные жезлы — палицы погибели! Вы пришли из бездны, чтобы забрать мою душу, но она принадлежит только Господу и Гробу Его!

Ян тут же, быстро, переводил мои отрывистые фразы за моей спиной на немецкий для Краузе.

— Мы такие же люди, как и ты! — крикнул я, чувствуя, как латынь путается на языке от этого напора безумия, от этой стены его непонимания. — Мы предлагаем хлеб! Воду! Panem! Aquam!

— Ложь! — его крик перешёл в визгливый, надрывный вопль. Он потряс копьём, указывая на наши машины, словно на врата из ада. — Хлеб из Геены! Вода из рек Содома! Я, Готфрид, рыцарь Христов, шёл освобождать Иерусалим, а не пить с посланцами Антихриста! Это место — преддверие ада, где вам, его приспешникам, и место! Vade retro, Satana! Отойди, Сатана!

Рыцарь сделал шаг вперёд, и ветер донес до меня смрад немытого тела и нечистот, запах отчаяния и безумия. Теперь я видел не просто усталость — я видел последний, сокрушительный крах разума, не выдержавшего встречи с невозможным. Вера, единственный его якорь, обратилась в манию, а мы стали её воплощением.

— Уходите! — продолжал он, слюна брызгала с его губ. — Не оскверняйте землю под своими… колесницами адскими! Или примите смерть от руки воина Господня!

Он занёс копьё, но не для броска в нас. Его дикий, невидящий взгляд был обращён куда-то внутрь себя, в тот последний бастион совести, который ещё держался. Внезапно ярость в его глазах погасла, сменившись странным, леденящим до спокойствия просветлением. Он повернул древко, упёр тупой конец в расщелину между камней, а остриё, отточенное до сияющего лезвия, направил себе под челюсть, точно в мягкую ямку у основания горла.