Кутрис – Осколки миров (страница 23)

Это был зверь. Тигр. Но такого я не видел даже в бреду. Чудовищный, громадный, раза в два крупнее любого амурского властелина тайги. И он был ослепительно, неестественно белым — ни единой полоски черноты или рыжеватого оттенка, напомнив встреченную мерцающую рысь. Я заметил, как под шкурой напряглись мощные мускулы, когда он отпрянул от света, прижимаясь к земле с кошачьей грацией. Из плеча сочилась тёмная кровь, а бледные, светящиеся в луче прожектора глаза сверкнули чистой голодной яростью.

Всё это я осознал за доли секунды. Совместив мушку и целик, я открыл огонь, присоединившись к общему шквалу пуль, который обрушился на зверя.

Не уверен, что попал хотя бы раз, но пули, выпущенные моими соратниками, нашли свою цель. И тигр, ошарашенный, ослепший, задергался от попаданий. Припавший к земле, он даже не успел отпрыгнуть, повалившись на бок. Дернувшись задними лапами в последний раз, он затих замертво, лишь содрогаясь от продолжающихся попаданий.

— Feuer einstellen! Achtung! Zurück! Kreis formation! — отрывисто заорал Вебер, и цепь солдат прекратила стрелять. Они начали медленно пятясь, сжиматься в более плотный круг, направляя стволы винтовок в темноту, царящую за пределами светового пятна.

Ян театральным шёпотом перевел приказ и для меня:

— Не стрелять! Внимание! Назад и сомкнуть круг!

В тот же миг послышались стоны. Туда, где раздался первый крик, побежал один из солдат. Еще один луч света осветил лежащее тело. Подбежавший склонился над ним и положил ладонь на шею. Явно не нащупав биение кровеносной жилы, солдат встал с прижатой к плечу винтовкой, начав отходить назад.

Ян, не опуская винтовки, прошипел мне, не отрывая взгляда от зверя:

— Белый… Чёрт. Это из Иного.

— Из какого ещё Иного? — выдохнул я, на ходу снимая пустой магазин и защёлкивая новый. Оттянув затвор, с резким лязгом дослал патрон.

— Есть такие осколки, — скороговоркой бросил Ян, бегая глазами по краям света. — То есть мир, где всё белое: трава, деревья, зверьё. Все, кто оттуда проваливаются, — он резко кивнул в сторону мёртвого тигра, — до единого бешеные. От злобы. Не охотятся, не едят нормально — только убивают. Их только так, — он похлопал ладонью по цевью своей штурмовой винтовки.

В голове всплыло воспоминание — чёткое, будто только вчера произошедшее. Первое живое существо, встреченное мной в этом мире: невидимая рысь. Её горячее дыхание на лице, когти, впивающиеся в плечо, и тот первобытный ужас перед незримой смертью. От внезапной догадки я похолодел, когда вспомнил свою исчезнувшую на мгновения руку. Неужели эта тварь заразила меня своим бешенством? Но что-то заставило закрыть рот, уже открывшийся поведать о произошедшем. Надо выждать, вдруг у них принято немедленно убивать заразившихся…

И если Ян сейчас обмолвился про чужой мир, порождающий этих белых чудовищ, то логика подсказывала пугающий вывод. Значит, существуют и другие. Другие «осколки», столь же чуждые, столь же непостижимые в своей инаковости.

Помнится, и полковник фон Штауффенберг во время нашей первой беседы в его кабинете говорил что-то подобное. В его скупых фразах тогда я ясно ощутил налёт усталой неизбежности. Тогда, оглушённый новизной положения, я не придал его словам должного значения. Теперь же они обретали зловещий смысл.

И, похоже, если это и Чистилище, то, вне всякого сомнения, оно общее. Гигантская безумная бойня, куда свозят отбросы из десятков, а может, и сотен сопредельных миров. И мы, люди, затерянные меж ними, — лишь один из видов мусора, пытающийся выжить в соседстве с чужими кошмарами. Надо будет позже моего Вергилия спросить поподробнее. И подобрать вопросы, чтобы выяснить произошедшее со мной, не вызвав подозрений.

Тем временем сбор трофеев приобрёл размеренный, почти методичный характер. Словно жнецы, солдаты сноровисто убирали чужую жатву. Я наблюдал, как двое бойцов с ломом, словно могильщики, выламывали из развороченной кабины пилотов массивный прибор, усеянный мерцающими в свете фар стекляшками-глазницами. Другие, вооружившись монтировками и здоровенными кусачками, с сухим хрустом вгрызались в рёбра фюзеляжа, извлекая на свет Божий почерневшие обугленные чемоданы. Всё это сносилось в растущую бессистемную груду у колёс одного из грузовиков.

Мы с Яном и нашим отделением принялись загружать добычу. Пока тело было занято механической работой: принимать, поворачивать, укладывать, разум высвободился для тяжёлых дум. И вопрос, не дающий покоя, всплыл с новой силой: если мои новые соратники с такой щепетильностью, словно стервятники, обирают разбившийся аэроплан, то почему же буквально в нескольких десятках вёрст уже который год стоит практически неразграбленный паровоз? А если для форта Зигфрид это чужая добыча, то что мешало кому-то другому прибрать к рукам остатки старого крушения?

Всё когда-нибудь кончается, кончилась и наша работа. Тела пассажиров облили из канистры вонючей жидкостью, и фельдфебель Вебер осенил трупы крестным знамением. Затем он чиркнул зажигалкой, и погребальный костёр вспыхнул, отбрасывая на его лицо прыгающие тени. Спустя несколько мгновений, повернувшись, он громогласно проорал, обращаясь ко всем: — Alles einsteigen! Sofort!

Ян скороговоркой перевел:

— Все по машинам! Немедленно!

Потеснившись, мы погрузились в два грузовика, третий же под завязку оказался загружен. Я забрался в кузов, прижавшись спиной к холодному металлу. На этот раз внутри царила не боевая готовность, а висело гнетущее молчание, изредка прерываемое лязгом брони или чьим-то тяжёлым вздохом. Грузовик дёрнулся с места, но движение его было недолгим. Поравнявшись с тушей тигра, мы вновь выгрузились и совместными усилиями затолкали тяжеленную тушу в кузов. Загрузившись, взглядом мы стали провожать пылающий костёр, оставшийся посреди степи. Тот поплыл в темноте, словно дьявольский маяк, постепенно уменьшаясь и теряясь в багровом отсвете на горизонте.

Новый костёр, в котором горели тела, был меньшим, убогим братом того адского пламени, что поглотило самолёт. Он чадил густым, чёрным, жирным дымом, который не устремлялся в небо, а стелился по земле цепко и подло, словно не желая отпускать истлевающие души. Этот смрад, сладковатый и с оттенком горелых волос, уже практически не доносился до меня, но я слишком хорошо представлял, чем он должен пахнуть.

Возвращение в форт было молчаливым и усталым. Азарт схлынул, оставив после себя лишь свинцовую усталость и едкий привкус гари в горле. Грузовики, теперь тяжело нагруженные добычей и людьми, с глухим рёвом вползли в раскрытые ворота и замерли на плацу. Последовали отрывистые команды Вебера, и механизм форта заработал снова. На этот раз на разгрузку, которой занялась другая рота.

Первым делом мы сдали оружие в оружейной комнате. Я аккуратно поставил свою Stgw-90 в стойку, со странным чувством отпуская ту вещь, что только что была продолжением моих рук и залогом выживания.

Вебер что-то пролаял по-немецки и я в унисон со своими товарищами рявкнул: — «Яволь». А Ян уже вполголоса перевел:

— Сейчас — отдых. Ужин, санобработка, сон. Всем ясно?

Мы с Яном в первом приближении смыли с рук и лиц грязь с копотью. Затем в компании новых боевых соратников побрели в столовую. Еда, всё та же самая густая похлёбка, на этот раз не вызывала никаких эмоций, кроме потребности заткнуть утробно бурчавший желудок. Мы ели молча, уставившись в стол. Разговоры вокруг были редкими и приглушёнными. Смеха не было слышно вовсе.

После ужина выдалась долгожданная возможность смыть с себя копоть, дым и запах смерти. Мы снова потянулись в баню, но на этот раз в компании еще с несколькими десятками людей. Ян достал из кармана слюдяной полупрозрачный прямоугольник, которым мы в три руки закрыли от воды мою свежую повязку. Быстро помывшись, мы в последних рядах вернулись в казарму.

Приглушённый свет, тихие голоса, скрип коек. Воздух был густым от остатков запаха дегтярного мыла, кожи и оружейного масла. Я скинул сапоги и почти рухнул на свою койку. Тело ныло, мышцы гудели от напряжения, но разум наоборот, был неестественно ясен.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный прямоугольник койки сверху. И события прошедшего дня понеслись перед внутренним взором, как кадры синематографа: адское зарево в степи, искорки, пробегающие по руке, свет софита, выхватывающий ослепительно-белого зверя, хаотичные вспышки выстрелов.

Я повернулся на бок, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Рядом, на соседней койке ворочался Ян.

— Спишь? — тихо спросил я.

— Ага, пытаюсь, — последовал усталый голос. — Руки до сих пор дрожат.

— Можешь меня просветить? Про эти осколки миров… — начал я.

— Позже, — коротко бросил Ян, не дав договорить. — Это разговор не на один час. Так что всё завтра.

Волевым усилием подавил в себе возражение. Всё-таки он прав. Осколки и их тайны никуда от меня не денутся. Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках казармы, на ровном дыхании спящих, на скрипе дерева, на далёком шаге дозорного за дверью.

Сон накатывал тяжёлой тёплой волной, унося с собой образ безумного тигра, чадящий костёр и неразрешённые загадки. Я скосил смыкающиеся глаза на еле заметную левую руку, словно пытаясь заметить пробегающие искорки. Последней осознанной мыслью было то, что Ян, похоже, не так прост, как не прост и этот неведомый мир.