Кутрис – Осколки миров (страница 15)

— «Титаник», — полковник подал голос, и в его тоне прозвучала странная нота — смесь узнавания и отстранённости. — Помнится, все газеты пестрили статьями о нём. И уже будучи здесь, я видел несколько фильмов об этом крушении.

Я коротко описал свои первые часы: спасение, берёзовую рощу, бой с невидимой рысью. Рассказал о странных находках: куске шоссе, сгоревшем хуторе с колодцем, полным тел, и, наконец, о паровозе из моего же будущего — из июня 1914 года. Я упомянул газету с сообщением об убийстве эрцгерцога.

— После выстрела в Сараево началась Великая война, в которой я имел честь участвовать, — вновь отозвался фон Штауффенберг. — Я как раз из-под Вердена сюда попал. Впрочем, для меня с тех пор прошло уже больше сотни лет.

— Я двигался на свет маяка, — продолжил я, мысленно пробегаясь по карте Европы. Верден — город на западной границе Франции. Похоже, в этой войне моя многострадальная родина тоже воевала с Германией. — В степи стал свидетелем боя между самоходным орудием из середины восьмидесятых годов двадцатого века и летательным аппаратом. Мне удалось найти среди обломков воду, еду и оружие. А затем меня нашёл ваш дозор.

Я замолчал, исчерпав краткую версию своего пути. И решился проверить свою догадку:

— Господин полковник! Можно вопрос?

Короткий разрешающий кивок был мне ответом.

— В той Великой войне… Наши с вами страны, судя по всему, враждовали?

Тончайшая улыбка тронула углы губ полковника:

— Вашей прозорливости стоит позавидовать, капитан. Да, воевали. Жестоко и долго, — он провёл рукой по столешнице, смахивая невидимую пыль веков. — Но, как я уже говорил, это всё для меня далёкое прошлое, а для вас…

Его взгляд снова стал пронзительным, оценивающим.

— Для вас это ещё несбывшееся будущее. И здесь, в этом месте, подобные исторические парадоксы — самая что ни на есть обыденная реальность.

Полковник откинулся на спинку кресла. Его пальцы сложились домиком перед лицом, отчего тень от них легла на его острые скулы. В его глазах, холодных и ясных, не было ни жалости, ни угрозы. Был лишь чистый безличный расчет.

— Что же до вашего будущего, то у меня есть для вас предложение, — его голос прозвучал ровно, как будто он предлагал не судьбу, а деловую сделку. — Вернее, выбор. Ограниченный, но выбор.

Он помедлил, давая мне осознать тяжесть этих слов.

— Вы не арестант, капитан Волков. По крайней мере, пока. Вы — ресурс. И, судя по вашему рассказу, ресурс ценный. Выжить в Степи в одиночку, да еще и добыть оружие и припасы… Это говорит о многом. О решимости. Об удаче. О навыках. Всё это товар штучный и ходовой в наших краях.

Он указал перстом на окно, за которым лежала тьма и безмолвие Чистилища.

— Мир за стенами форта — это не просто пустошь. Это арена. Здесь сталкиваются интересы… других обломков. Других фортов, кланов, группировок. Одни хотят выжить. Другие — захватить. Третьи — найти способ сдвинуть этот застывший мир с мёртвой точки. «Зигфриду» нужны солдаты. Не пушечное мясо, а профессионалы, способные думать и действовать.

— Ваш вариант первый, — продолжил он холодно. — Вы отказываетесь. Вас выпустят за ворота. С тем, что было на вас при поимке. И вы сможете попытать счастья в Степи. Шансы, по моей оценке, невысоки. Очень невысоки.

— Вариант второй. Вы принимаете моё предложение. Соглашаетесь присягнуть на верность форту «Зигфрид» и мне, как его коменданту. Вы получаете кров, пищу, оружие, место в строю и… цель. Выживание здесь — это война. Война без конца и края. Но это война, которую можно вести с достоинством, плечом к плечу с другими, такими же, как вы. С теми, кого судьба, или случай, или проклятие забросило сюда.

Он замолчал, давая мне прочувствовать оба варианта. Первый — быстрая и почти неизбежная смерть в одиночестве. Второй — жизнь солдата в вечной войне под чужим командованием, в мире, откуда нет возврата.

— Я не требую ответа сию секунду, — сказал полковник, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за снисхождение. — Вас отведут в камеру. Она будет… комфортнее предыдущей. Вам принесут еды и воды. У вас будет ночь на размышления. Но помните: утро принесёт необходимость выбора. И этот выбор определит всё.

Он снова взял в руки своё пенсне и аккуратно надел его на переносицу. Этот отточенный, привычный жест словно ставил жирную точку в нашей беседе, возвращая ему образ невозмутимого командира крепости. Разговор был окончен. Дверь позади меня тихо открылась, и в проёме возникла массивная фигура конвоира.

Глава 10

Последний порог.

Полковник поднял непроницаемый взгляд на вошедшего и бросил две короткие отрывистые фразы на том же грубом диалекте:

— Bring ihn in die Zelle. Besser und füttere es. (нем. Отведи его в камеру. Получше и покормите).

Затем посмотрел на меня, и его взгляд снова стал задумчиво оценивающим. И уже на французском он произнёс:

— Жду вашего решения утром, капитан.

Кивнув на прощание, я развернулся и вышел вслед за стражником. И пока массивная дверь кабинета не захлопнулась за мной с глухим стуком, я чувствовал на спине тяжелый сверлящий взгляд полковника.

Не говоря ни слова, сменившийся конвоир, настоящий гигант с рублеными чертами лица, грубо взял меня под локоть и повёл в другую сторону. Мы спустились на этаж ниже, но не в сырые катакомбы, а в более обжитое крыло. Сопровождающий остановился у одной из дверей, отодвинул железную задвижку и толкнул меня внутрь.

Камера и впрямь была «комфортнее». Здесь находилась железная койка с тонким матрасом и даже потрёпанным одеялом. В углу стояла деревянная табуретка и жестяной таз с водой, а рядом с ним притулилось ведро, закрытое деревянной крышкой. Над столом горела тусклая электрическая лампочка, такая же как в коридоре. После каменного мешка эта комната казалась почти роскошью. Да и окно, пусть и забранное решёткой, давало доступ свежему воздуху и ночному сумраку.

Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке. Я остался один, уставившись невидящим взглядом в незнакомые тусклые звезды чужого неба. Когда через несколько минут я подошел к койке и сел, то услышал, как в тишине жалобно заскрипели пружины.

Решение? Какого чёрта тут можно решать? Выбор между медленной смертью в степи и быстрой в атаке по приказу этого холодного прусского аристократа? «Война, которую можно вести с достоинством…» Хорошая ложь. Солдатская ложь, в которую мы все всегда верим, пока пуля не свистнет у виска…

Слегка открутив лампу, я погасил ее и лёг на спину, уставившись в потолок. Завтра утром мне предстояло выбрать себе судьбу. И обе вели прямиком в ад. Оставалось лишь решить, в каком из его кругов я хочу сгореть.

Сон, когда я него наконец погрузился, был абсурдным и тягучим как смола. Я снова стоял на палубе «Титаника», но вместо чёрных вод Атлантики вокруг простиралась бескрайняя степь, усеянная ржавыми обломками самолётов и танков. Полковник фон Штауффенберг в парадном мундире кайзеровского генерала дирижировал корабельным оркестром, который играл «Боже, Царя храни!», а неведомая белая рысь с синими глазами кружила в вальсе с японским офицером, чья сабля была сделана изо льда и таяла у меня на глазах, капая на палубу ледяной кровью.

Я проснулся от резкого скрежета железа. Когда сдвинули задвижку на двери. В проёме возникла вчерашняя массивная фигура тюремщика. Он молча вошёл, поставил на стол у стены металлическую миску и эмалированную кружку с куском серого ноздреватого хлеба. В миске дымилась густая похлёбка, от которой пахло мясом и луком, а из кружки тянул горьковатый бодрящий аромат кофе. На этот раз в его действиях не было тупого безразличия, ни грубости — только молчаливое исполнение приказа.

Дверь снова закрылась, но уже без грохота, послышался лишь тихий щелчок замка. Я подошёл к еде. Вытащил из миски ложку из непривычно легкого белого металла — алюминия, с отломленным кончиком. Я читал в газетах о диспутах, что нужно всю солдатскую амуницию производить из этого металла, чтобы облегчить ее вес. Похлёбка была простой, но наваристой, с кусками мяса и корнеплодов. Хлеб привычный, солдатский. Настоящая еда. Кофе обжёг губы, но разбудил сознание, проясняя мысли, обостряя чувства.

Я ел медленно, чувствуя, как тепло пищи растекается по измождённому телу, наполняя его силой, которой ещё предстояло найти применение. И понимал: это аванс. Цена, которую полковник платил за мой выбор. И молчаливое, но оттого ещё более весомое напоминание: за этими стенами меня ждёт лишь холодная похлёбка из миски Степи, которую придётся добывать самому, каждый глоток оплачивая кровью и риском для жизни.

Решение ещё не было принято окончательно. Полковник упомянул других обитателей этой степи: кланы, форты… Возможно, там есть и поселения моих соотечественников, выходцев из России, затерянные среди этого хаоса. Но, чует моё сердце, путь к ним мне не укажут. А искать их в одиночку — всё равно, что искать иголку в стоге сена, который простирается до горизонта и кишит хищниками. Иголку, которую, возможно, и вовсе не успею найти…

Я допил кофе, поставил пустую кружку на стол и снова лёг на койку, глядя в решётчатый квадрат окна, где ночь начинала медленно отступать. Скоро придёт утро. И с ним мой выбор.

Через два часа тягостных раздумий, мой усталый мозг не выдержал и меня сморил сон, что было не удивительно из-за физического и нервного перенапряжения последних часов. Несмотря на глубокий сон без всяких сновидений, я проснулся сразу, когда тишину камеры прервал резкий скрип двери. Хотя лампа не горела, от решетчатого окна поступало достаточно света, чтобы понять — утро наступило достаточно давно. Я покосился на запястье, с сожалением вспомнив, что мой дорогостоящий хронограф, полученный за одно из ранений, потерян в водах Атлантики.