Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 41)

И Хаса тоже не хотел ничего слышать о Марион. Он стоял посреди гостиной и недовольно бурчал:

– Я тебя не понимаю, Азиадэ. Эта твоя дружба с Марион! Эта высокомерная гусыня с ее никчемной жизнью меня больше не интересует. Это неприлично, что я со своей бывшей женой еду в Тульбингер когель.

– Но я ведь тоже буду там. И доктор Закс. – В голосе Азиадэ звучало искреннее удивление. Она прижималась щекой к воротнику Хасы и с детской преданностью смотрела ему в глаза. Недаром же она была лучшей стамбульской шлифовки. Ее устами говорил многовековой опыт гаремов. – Послушай, Хаса! Марион очень добра ко мне. Она искренне радуется нашему счастью. И знаешь, я испытываю страшные угрызения совести по отношению к Марион. Я так плохо обошлась с ней тогда в Земмеринге. Кроме того, у меня есть ты, а она совсем одна. Я хочу быть немного мягче с ней. Может, она выйдет замуж за доктора Закса. Ты же знаешь, что мы, женщины, все прирожденные сводницы. Я хочу выдать Марион замуж. Тогда мы будем с ней в расчете.

– Ни один нормальный человек не женится на Марион, – мрачно ответил Хаса.

Но глаза Азиадэ улыбались, от ее светлых волос исходил легкий аромат, и он успокоился.

По большому счету ему было безразлично, кто будет сидеть четвертым рядом с доктором Заксом. Пусть даже Марион. Рядом с ним в любом случае будет сидеть Азиадэ.

– Ладно, – сказал он, смирившись, – мне все равно, Марион может ехать. Своди ее с Заксом, но я не верю, что тебе это удастся. Закс же не сумасшедший.

Азиадэ молчала. Было абсолютно не важно, что думал Хаса и кто был ненормальным. Принцессе из Стамбула удастся все, даже возвести дворец для лишенного родины принца, который валяется в песке у трона Аллаха и которого зовут Ролланд.

В воскресенье в восемь часов утра машина доктора Хасы остановилась перед домом Марион. Та появилась с небольшим опозданием, надменно улыбнулась, застегнула воротник до последней пуговицы и села рядом с Заксом.

Через несколько дней в кафе на Ринге компания завсегдатаев была в полном составе. Врачи качали головами. Кофе уже давно остыл. Официант стоял, прислонившись к колонне, и слушал. Доктор Закс докладывал.

– Можно было умереть со смеху, – говорил он, – Хаса с обеими своими женами. Мы поехали в Тульбингер когель. Турчанка болтала без умолку. Это же вполне соответствует правилам жизни в гареме, когда муж выезжает с несколькими женами одновременно. Хаса так смущался, что даже не решался смотреть на Марион. Оно и понятно, после того что между ними в свое время произошло. Когда мы обедали в отеле, Азиадэ смотрела на своего Хасу такими влюбленными кошачьими глазами. Один раз она даже спросила Марион, был ли Хаса так же нежен с ней. У бедной Марион кусок застрял в горле. Говорите что хотите, но Марион все же истинная дама. Она держалась неприступно и в то же время снисходительно, хотя ей явно было непросто.

Доктор Курц с наслаждением выпил чашку кофе.

– Эта турчанка, конечно, дикарка, – сказал он, – для азиаток – это нормальная ситуация, когда их мужья имеют нескольких жен. Азиадэ, в своем азиатском мышлении, видит в Марион своего рода коллегу, которая должна вместе с ней нести на себе заботы о муже. Я считаю, Азиадэ просто холодная женщина. В этом все дело.

Он довольно улыбнулся.

– Чепуха, – рассмеялся Хальм, – турчанка просто по уши влюблена в своего Хасу и хочет показать всем свое счастье. А самое главное, перед Марион, чтобы та сгорела от зависти. Примитивная месть, хвастовство. Она не знает, что играет с огнем. Марион красивая женщина, и одной глупости в жизни ей уже достаточно. Хаса же ее очень сильно любил. Думаю, Хаса женился на Азиадэ, чтобы показать Марион и всем остальным, что он может без нее обойтись. Своего рода компенсация комплекса неполноценности.

Качающиеся головы врачей совсем приблизились друг к другу. Разговор приобрел научную окраску. Зазвучали названия различных комплексов. Азиадэ, Хаса, Марион – три обнаженные души лежали между чашками кофе, как на демонстрационном столе. Лица врачей покраснели. В результате консилиума было установлено, что Азиадэ страдает задержкой пубертатного развития, а у Хасы материнский комплекс.

Наконец хирург Матес поднял указательный палец и изрек с прямолинейной примитивностью, свойственной его профессии:

– Это просто наследственность! Мы не должны упускать из виду, что Хаса происходит из рода боснийских мусульман. Азиадэ пробуждает в нем вытесненные азиатские инстинкты. Это закончится банальным треугольником. Хаса будет уютно себя чувствовать, как паша в своем гареме. Азиадэ будет заполнять азиатский сектор его образа мыслей, а Марион – европейский.

– Невозможно, – сказал Курц. – У Хасы нет никакого азиатского сектора души. Так же как и у Азиадэ нет европейского. Это кончится тем, что эта турчанка возьмет у Хасы со стола какую-нибудь сильную кислоту и выплеснет в лицо Марион. Мы должны предупредить Марион.

Курц был уверен, что хорошо изучил Азиадэ.

Врачи замолчали. Дверь открылась, и в кафе вошел Хаса. Он устало сел за стол.

– Что с тобой, Хаса?

Голос Курца звучал искренне озабоченно.

– У меня всего две руки, – простонал Хаса, – я не могу одновременно держать скальпель, зеркало и зонд.

Коллеги удивленно посмотрели на него. Хаса опустошил свою чашку кофе и отчаянным голосом сказал:

– Фридл бросила меня.

– Кто?

Бездна порочности отразилась в глазах коллег.

– Фридл, – повторил Хаса мрачно, – вы что, ее не знаете? Моя медсестра.

– А-а, – успокоенно сказали врачи.

Курц похлопал Хасу по колену:

– Что, Азиадэ приревновала? Это бывает.

– Глупости. Фридл хромает, и к тому же ей больше сорока. Но она знаток своего дела. Один знак, и она уже подает мне нужный инструмент. Да иногда даже без знаков. Она всегда заранее знает, что мне нужно. Просто сокровище.

Врачи засмеялись.

– Зачем же ты ее выжил?

– Я ее не выживал. Она получила в наследство дом в Граце и уехала туда. Азиадэ ей как-то по глупости сказала, что теперь она может всю оставшуюся жизнь не работать. Сама бы она никогда не додумалась, что можно жить на проценты. А я на самом деле остался как без рук. Я же, в конце концов, не невролог. Мне нужна медсестра, с которой я могу работать.

Гинеколог Хальм с пониманием кивнул:

– Хорошая операционная сестра незаменима. Особенно при легком эфирном наркозе. Новая сестра – все равно что новая жена. Тут нужно хорошенько присмотреться.

– Я не найду себе такую, как Фридл, – мрачно сказал Хаса. – Я знаю себя. Я быстро привыкаю к людям. Вот так, воспитываешь медсестру, а потом она уходит к другому, как Марион, или наследует дом, как Фридл.

Он замолчал, грустно уставившись перед собой.

– Лучше всего сразу жениться на медсестре или сделать из своей жены медсестру, – засмеялся Курц, – тогда можно быть спокойным.

Хаса сердито посмотрел на него:

– Неврологам не нужны медсестры, максимум пара смирительных рубашек. У нас же все по-другому. Сегодня мне помогала Азиадэ, но долго так продолжаться не может.

– Почему?

Врачи затаили дыхание.

– Я прошу вас! – Хаса совсем разозлился. – Как вы себе это представляете? Азиадэ такая хрупкая женщина. Она же не может вскрывать носовую пазуху. Она сегодня очень добросовестно трудилась, но я все равно отложил все операции. Вы можете себе представить, чтобы операционная сестра упала в обморок во время операции. Она держалась молодцом, но под конец пришел один старик с ринофимой. Признаю, это не самая аппетитная болезнь, но бедную Азиадэ так сильно стошнило…

Он замолк. Ему было искренне жаль Азиадэ.

Примерно в то же время Азиадэ ринулась в кафе на Штефансплац.

– Марион, – сказала она, в серых глазах ее все еще отражалось глубокое отвращение, – неужели это тоже входит в обязанности жены?

Марион с удивлением посмотрела на нее. Азиадэ была в отчаянии.

– Я даже запаха этого не могу вынести, – сказала она, – не говоря уже о самих больных. Я чуть не потеряла сознание. А завтра утром Хаса должен удалять полипы. Что же мне делать, Марион? Неужели в Вене так трудно найти медсестру?

Она сбивчиво рассказывала ей о том, что Фридл унаследовала дом в Граце и Хаса не может без нее обойтись. Потом она рассказала о старике с отвратительной ринофимой, о том, как ее стошнило и как Хаса с пониманием отнесся к этому.

– Утром он собирается оперировать, Марион. Это уже слишком для меня.

– Вы избалованная девочка, Азиадэ. Нежный цветок из гарема. Выйдя замуж, я прошла курсы и стала его медсестрой. Я даже думаю, что роль медсестры удалась мне лучше, чем роль жены. После развода Хаса жаловался, что не может найти себе подходящую сестру. Так вот, с полипами все очень просто. Нужно просто после каждого разреза наклонять голову больного вперед. Вы должны заранее подготовить кольцевидный нож Бекмана с готтштейнским крючком. Затем вы должны передать Хасе полицер для продувания. Все очень просто, понимаете?

– Нет, – сказала Азиадэ, – я ничего не понимаю. – Она сидела рядом с ней, беспомощная и расстроенная. – Я восхищаюсь вами, Марион, вы все можете. Я не смогу всего этого запомнить. Я действительно просто избалованная девочка.

Марион смотрела на нее немного свысока и улыбалась.

Когда Азиадэ вернулась домой, Хаса сидел в приемной и перелистывал какой-то старый журнал.

– Хаса, не переживай за завтрашний день, – тихо сказала Азиадэ, – я подготовилась. Сначала я подам тебе полицер, а затем нож Готтштейна с бекманским крючком.