Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 40)

– Моя первая жена давно уже снова вышла замуж, но до сих пор подбирает мне галстуки, – смеялся гинеколог Хальм, который успел уже два раза развестись. – А в день развода она угрожала мне штыком.

Марион подняла голову и с улыбкой посмотрела на Хасу:

– Алекс, а что стало с пугачом, которым ты меня собирался застрелить?

Марион торжествовала победу. Как долго она ждала момента, когда сможет задать этот вопрос. Хаса покраснел. Действительно, было время, когда он угрожал Марион пистолетом. Все за столом знали это, кроме Азиадэ. Но ему было неприятно, что она напомнила об этом.

– Я продал тот пистолет за гроши, потеряв на этом пять шиллингов.

Он смущенно улыбнулся, а Марион рассмеялась:

– Я как-нибудь возмещу тебе эти пять шиллингов, Алекс.

В зале стало тихо. Оркестранты собирали свои инструменты. Петр Первый, зевая, пошел к выходу. Один мужчина в очках, проходя мимо, улыбнулся Марион, но она отвернулась.

– Как ты находишь мою дикарку-жену? – спросил Хаса, все еще поглаживая волосы Азиадэ.

– Тебе повезло, Алекс, у тебя восхитительная жена. Она только что рассказала мне, как вы счастливы друг с другом. Я действительно очень рада за тебя.

Она снова приняла надменный вид и протянула Хасе на прощание руку.

– Пойдемте, сцена становится слишком трогательной, – сказал доктор Закс.

Все поднялись. Азиадэ шла по залу, позванивая золотыми монетками на лбу. Она взяла толстого доктора Хальма за руку и закружилась с ним по паркету. Затем она побежала к гардеробу. На улице светало. Люди снова возвращались в свои поношенные души. Нарушенный земной порядок вновь обретал привычные формы.

– Увидимся, Марион, – сказала Азиадэ, и Марион кивнула ей.

Хаса возился с машиной. Влажный туман расстилался по улице.

– Какая хорошая ночь, – сказал Хаса, заводя мотор.

– Прекрасная ночь, – ответила Азиадэ, – чудесная ночь. Гшнас – это что-то очень хорошее. Я замечательно провела время, честное слово, Хаса.

Она положила голову ему на плечо и сразу же уснула.

Глава 26

По вечерам фрау доктор Азиадэ Хаса обычно ходила в кафе на Штефансплац. Там-то она и встретилась с Марион. Они сидели за столиком, и Азиадэ, по-детски сложив руки, делилась с ней своим женским счастьем. Она рассказывала Марион о своем счастливом браке, о делах клиники и об их квартире на Ринге.

– Знаете, Марион, – говорила она, – я теперь даже не могу себе представить жизни без Хасы. Он просто замечательный муж. – Ее по-детски наивные глаза сияли от гордости. – Удивительно, – продолжала она, – но то, что вы были женой Хасы и все это с ним пережили, сделало вас самым близким мне человеком в Вене.

Марион терпеливо слушала ее. Азиадэ болтала, словно маленький ребенок, которому нужно было поделиться своим счастьем и который преисполнился к Марион ничем не объяснимым доверием. До позднего вечера рассказывала Азиадэ о своем браке. Потом она ушла, а Марион затушила свою сигарету и оплатила счет. Затем она вышла из кафе и пошла по заснженной Штефансплац, разглядывая витрины магазинов на Грабен. Равнодушным, скучающим взглядом окинула она Пестзойле и завернула на Кольмаркт.

На улице было грязно. Сигналящие машины напоминали дрессированных слонов с поднятыми хоботами, а полукруглый фасад Хофбурга, как мудрый старец, смотрел на нее свысока. Когда-то под могучими арками ворот замка проезжали кайзеры и короли. Из его окон на круглую площадь смотрели Франц-Иосиф и Наполеон. В окнах мелькали шитые золотом мундиры. Эти стены так много повидали на своем веку, так много пережили. Но судьба Марион, видно, была им безразлична. И они смотрели на нее пренебрежительно и горделиво…

Марион вышла на длинную и извивающуюся, как червь, Херренгассе. Слева возвышались правительственные здания и музеи, но Марион не знала ни как назывались эти здания, ни что в них находилось. Справа сияли в вечернем освещении витрины магазинов. Холодный бетон высотных домов нависал над Херренгассе, как скалы над пропастью. Марион вошла в выложенную мрамором парадную дома, кивнула любезно поздоровавшемуся с ней портье. Лифт мягко и бесшумно пополз вверх.

Войдя в квартиру, Марион окинула взглядом ее скромную обстановку. Комната с видом на бетонный двор больше была похожа на камеру люкс в тюрьме для миллионеров.

На лице Марион не осталось ни следа надменности. Резким движением она задернула занавес. Серый тюремный двор исчез. Женщина включила свет и посмотрела в зеркало. Она все еще была красива, у нее было узкое лицо с карими глазами и гладким лбом. На этом лице никак не отразились ни развод с Хасой, ни история с Фрицем, ни все остальное, что было после, о чем она даже не хотела вспоминать.

Марион села на диван, прикусив маленькими белыми зубками нижнюю губу. На лице ее было написано страдание. Комната с унылой холодной мебелью напоминала склеп. Марион уже почти не помнила, как она сюда переезжала, как обставляла. Кажется, это было в тот самый день, о котором она не хотела вспоминать, хотя помнила о нем постоянно.

Она покачала головой. Нет, все в ее жизни пошло наперекосяк, и в этом определенно не было ни малейшей ее вины. Хаса был примерным, но скучным мужем, с детскими выходками и примитивным мышлением. Он любил свою жену, свою квартиру и своих больных. Это было невыносимо…

Марион поднялась, бесцельно прошлась по комнате, потом снова опустилась на диван, уставившись на задернутые окна. Она любила Фрица так сильно, что иногда у нее даже возникало острое желание застрелить его. Все в нем было ярким и чарующим, он был полон загадок и обещаний. У него было больше женщин, чем пациентов у Хасы, и когда он говорил, Марион слушала его с закрытыми глазами, а Хаса навсегда растворялся в бездне забвения.

Марион закурила. Английский табак был немного сладковатым на вкус.

Ну а потом выяснилось, что у Фрица где-то в провинции есть законная жена, которой он побаивается. Лето в Зальцкамергуте было чудесным. За это лето Фриц дал ей гораздо больше, чем Хаса за три года их супружеской жизни. А потом… Потом появилась толстая женщина с хриплым голосом и крючковатым, как у попугая, носом. Фриц весь сразу съежился. Все чарующее и загадочное в нем как водой смыло. Перед ней стоял глупый, испуганный прелюбодей, растерянный и смущенный.

Марион вскочила, загасила папиросу и снова зашагала по комнате. Она не знала, что когда-то и Хаса точно так же метался в своей комнате в Берлине, до тех пор пока не спрятал ее фотографию в ящик стола. Марион остановилась перед зеркалом. Она была совсем одна, и глупо было строить из себя гордую даму. Собственное лицо ей вдруг разонравилось. Какое-то время она внимательно его разглядывала, ткнула пальцем в кончик носа, приподняла его. Лицо сразу приняло надменное, но в то же время ужасно глупое выражение. «Так тебе и надо», – сказала она, довольная тем, что она не курносая. Затем снова села на диван. Как хорошо, что ее сейчас никто не видит, никто не догадывается, что она просто испуганная девочка, которую обидела жизнь.

Она снова подумала о прошлом: Фриц исчез вместе с женщиной с носом, как у попугая. От него остались пара носков и воспоминания о прекрасном лете. «Я тебя никогда не забуду», – сказал он напоследок.

Марион стояла перед ним с холодным, гордым выражением лица и жалела о том, что она не дикарка и не может придушить Фрица. Так Фриц уехал, но лето еще не кончилось.

Умытый дождем, славный город Зальцбург лежал у подножия древней крепости. Марион сидела в кафе «Базар» с лицом, на котором, как маска, застыла гордость, и думала о мосте, с которого она никак не могла решиться прыгнуть, хотя с удовольствием сделала бы это. Мимо нее проходили англичане в шортах, причудливо одетые американцы. У старшего официанта в кафе были такие мудрые печальные глаза, что казалось, он в состоянии объяснить любые тайны жизни. Марион подумала, что сейчас было бы неплохо понюхать кокаин, чтобы забыться. Но от кокаина у нее начинался насморк и отекал нос. Недаром же Марион была женой отоларинголога. От мыслей о кокаине пришлось отказаться. Она уже почти забыла имена тех мужчин, которые сопровождали ее в сад Мирабель, а затем приходили к ней в Вене. Ей было все равно. Они оставляли после себя неприятные воспоминания, которые нужно было просто вычеркнуть из памяти. Марион снова закурила и почти сразу же затушила папиросу. Она пошла на кухню, заварила кофе и пила его медленно, маленькими глотками. Ей было страшно, она боялась мужчин, которые еще могли войти в ее жизнь и оставить после себя неприятные воспоминания.

В коридоре зазвонил телефон. Марион подняла трубку.

– Привет, Марион! Это Азиадэ. Мы собираемся с Хасой в воскресенье съездить в Тульбингер когель. С нами едет доктор Закс. Есть еще одно свободное место в машине. Я подумала, что если вы не планируете ничего более интересного…

Марион самодовольно улыбнулась:

– Большое спасибо. У меня, вообще-то, назначена встреча, но я, наверное, смогу ее перенести. Да, договорились, в воскресенье в восемь часов. Я буду вас ждать.

Она положила трубку, вернулась на кухню, налила себе еще кофе и пошла с чашкой в гостиную. Какая же все-таки дурочка эта турчанка. Неужели она не понимает, что ее задевает это постоянное напоминание о годах, проведенных с Хасой. Все-таки это было очень милое время, хотя и немного скучноватое. А ее сияющее турецкое счастье она сочла бы вызовом, почти издевательством, если бы у этого глупого ребенка не было таких невинных, мечтательных глаз. Марион пожала плечами. Ей нет никакого дела до Хасы. Он остался в том времени, когда ее душа еще не сгорела на костре по имени Фриц.