Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 26)

Он грустно покачал головой и сплюнул. Автомобиль покатил в Вену.

А в это время у дома на Рингштрассе остановилась другая машина с разбитым стеклом. Азиадэ взбежала по лестнице и наткнулась на Хасу со шляпой в руках, готового выйти из дома.

– Хаса! – закричала она, всхлипывая. – Я обидела твоего друга Курца, разбила машину, разорвала сто долларов и бросила их в лицо незнакомым людям, и все это из-за Марион.

Она рыдала, уткнувшись в плечо Хасы. Он нежно поглаживал ее вздрагивающие плечи. Эта дикарка любила его, в этом не было сомнений, даже если такая любовь была незнакомой и непонятной, полной странных порывов, приступов и импульсов.

Он погладил ее по голове и спокойно сказал:

– Никакой Марион больше нет, никакой Марион никогда и не было. Есть только Азиадэ.

Азиадэ с благодарностью посмотрела на него.

– Да, – сказала она, – есть только Азиадэ, и она забыла записать номер машины, на которую наехала. Не сердись, Хаса, я не хочу больше водить машину.

Глава 18

Задумчиво пожевывая сигару, Сэм Дут шел по Рингштрассе. Все ему в этой Вене не нравилось. Улицы казались безбожно широкими, дома постыдно низкими, и ни в одном кинотеатре не было афиши фильмов Джона.

– Летний сезон, – пробурчал он и пошел дальше.

Черт их дернул ехать в Европу, почему нельзя было поехать в Мексику или на Кубу. И вообще, лучше бы Джон не связывался с женщинами, они всегда приносили дому Османов одни только неприятности.

Сэм остановился и стряхнул пепел. Прошло ровно шесть лет с тех пор, как он подобрал оборванного, голодного Джона в каком-то подозрительном кабаке в Бовери. Его мудрое греческое сердце сразу почуяло большую удачу. Он накормил беднягу и окрестил его Джоном Ролландом. Однако за накрахмаленной рубашкой под фраком и красным паспортом скрывалась изменчивая османская душа.

«Он всего лишь пьяница, – думал Сэм, – и останется таким, пока не найдет покой». В душе он был рад тому, что может проявить человеколюбие, не забывая об интересах дела. Если Джон еще года три будет так пьянствовать, он заработает себе больную печень, а через пять лет докатится до белой горячки. Османы всегда были слабы здоровьем, и тогда всё – конец фильмам. Сэм так же нежно заботился о Джоне, как бедный крестьянин о своей корове. «Ему могла бы помочь хорошая жена, – думал он, – верная, покорная женщина, которая заполняла бы его вечера. Ему было бы с кем мечтать о родине, это его так вдохновляет. Он же ненормальный». Сэм Дут пожал плечами, сам он о родине никогда не думал.

Он остановился перед домом с латунной табличкой «Доктор Александр Хаса», поднялся по широкой лестнице, позвонил в дверь и спросил Азиадэ, после чего его проводили в небольшой эркер.

Сэм Дут считал себя уравновешенным деловым человеком с большим опытом и ясной головой. Но сейчас он остановился как вкопанный, недоуменно моргая.

Ему улыбалась та самая темпераментная блондинка, разорвавшая накануне на мелкие кусочки стодолларовую купюру.

– Ах, – смог лишь произнести Сэм, испуганно осматриваясь по сторонам. К счастью, поблизости не было видно тяжелых предметов.

– Мадам, – начал было он, но почувствовал, что вся заранее заготовленная речь застряла в горле. – Мадам, прошу прощения за вторжение. Нам удалось по номеру машины узнать ваш адрес. Мой друг и я чрезвычайно огорчены тем, что невольно оказались причиной вашего гнева.

– Вы можете говорить по-турецки, – произнесла блондинка, с вызывающим видом посмотрев на него. – Вы очень живо обсуждали на этом языке мою грудь и бедра.

Сэм настороженно следил за ней, уверенный, что сейчас она схватит нож и швырнет ему в голову. Или выцарапает глаза. Женщины, которые так запросто рвут на мелкие клочки стодолларовые бумажки, способны на все.

– Ханум, – сказал он на мягком старотурецком, – даже если у меня больше грехов, чем песчинок в пустыне, ваши благодеяния ничего не изменят. Вспомните, ханум, когда султан застал великого Саади, творящего грех, поэт воскликнул: «О султан, посмотри на свои грехи, и ты простишь меня».

Сэм Дут был умным человеком, не зря же он родился на Фанаре.

Азиадэ радостно захлопала в ладоши.

– Хаса, – позвала она, – иди скорее сюда!

Дверь открылась, и вошел Хаса в белом халате.

– Это один из тех людей, на которых я вчера наехала. Он хорошо воспитан, родом из Стамбула и очень просит простить их. Как мне поступить, Хаса?

– Смилуйся, – сказал Хаса.

Он взглянул на этого толстого, темноволосого человека, который смущенно стоял посреди комнаты, и у него не шевельнулось и тени подозрения, что гость намеревается забрать у него жену, разрушить семью, отнять покой. И все из-за мужчины, которого зовут Джон Ролланд и которому грозит делирий.

– Господин доктор, уважаемая ханум! – Сэм Дут был сама покорность. – Мой друг и я были бы очень рады пригласить вас сегодня в гости. Так редко можно встретить своих земляков в Европе.

Азиадэ вопросительно взглянула на Хасу.

– Иди одна, – сказал Хаса. – Сегодня четверг, я должен быть на собрании.

Сэм Дут удивился. Как все-таки глупы европейские мужчины. Господь наказывает глупых и помогает умным. Этот доктор позволяет своей златовласой красавице-жене уйти с двумя посторонними мужчинами. Это настолько глупо, что не заслуживает даже угрызений совести.

Сэм поклонился и покинул дом.

Сводничество во все века считалось достойным занятием. Еще ассирийские рукописи упоминают о сводниках. В священных дворцах Византии сводники всего мира боролись за честь уложить базилису в царскую постель. Великие Османы рассылали из Стамбула сводников во все стороны света. Князья и паши присылали им в дар женщин.

Сводничество было древним и почтенным занятием, и Сэм Дут очень гордился собой.

Весь вечер Азиадэ сияла от радости. Она стояла перед зеркалом в гардеробной, держа в руках, словно скипетр, тюбик помады. Все-таки турки благородный народ. Они умеют вести себя с дамами, даже если эта дама на них наехала и ругалась. Азиадэ вытянула губы и осторожно провела по ним помадой. Весь нынешний вечер она будет говорить по-турецки. И не важно, кто эти незнакомцы. Главное – они земляки, часть родной земли. Открыв флакончик с духами, она коснулась стеклянной палочкой висков. Ей очень хотелось сегодня вечером говорить об анатолийских селах и маленьких лодках, которые, управляемые крепкими арнаутами, кружат у берегов Мраморного моря. Ей хотелось ощутить пыль азиатских холмов и узких, защищенных от солнца улочек далеких городов.

Азиадэ провела узкой щеточкой по мягким ресницам. Сегодня вечером она будет купаться в океане родных звуков, и незнакомцы будут рассказывать ей об идущих из пустыни верблюдах с желтыми глазами.

– Вот так, – произнесла она, довольно разглядывая свои розовые ногти. Она хотела достойно предстать перед незнакомцами, с которыми она разругалась и которые несут на своих подошвах пыль родной земли. С этим она вышла из дома.

В холле отеля ей навстречу поднялся Сэм Дут. Возле него опустевшие, устремленные вдаль глаза, сжатые губы – Джон Ролланд. Он посмотрел на Азиадэ, вежливо пожал ее розовые пальцы. Османский изогнутый нос ощутил аромат ее тела, а губы спокойно произнесли:

– Ваш покорный слуга, ханум.

Они сидели в ресторане отеля. Молчаливый официант обслуживал их стол. Звенели бокалы. Азиадэ рассказывала о своем отце, который жил в Берлине, о братьях, погибших на поле битвы, об их доме на Босфоре.

– Вы давно уехали из Стамбула? – спросила она.

Пустые, подернутые пеленой усталости глаза Джона сверкнули из-под прикрытых век.

«Какая женщина! – подумал он. – Может запросто разорвать деньги, может за себя постоять. Истинная османка, высочайшей стамбульской шлифовки. Никогда нельзя отвергать женщину, которую прежде никогда не видел. Каким же я был идиотом! Но теперь я поумнел. Молитвы лучше, чем сон, а женщина лучше, чем вино. Она будет моей женой».

– Да, – произнес он вслух. – Мы давно уехали из Стамбула. Но мы знаем: народу живется хорошо, родина процветает, армия сильна. В Стамбуле нет больше горя.

– И нет больше Османов, – заметила Азиадэ.

– Совершенно верно. – Голос Джона прозвучал безучастно. Он тоже был лучшей стамбульской шлифовки. – Нет больше Османов. Есть только турки. Так лучше. Османы были как старые волки с выпавшими зубами.

– И все же они имели заслуги, – встрял Перикл, ему стало жутко от равнодушного голоса Джона.

– Заслуги не могут претендовать на вечную благодарность, – отрезал Джон. – Все взвешено и измерено, чаша была переполнена.

– Я была помолвлена с одним из членов дома Османов, – сказала Азиадэ. – Слуга не должен плохо говорить о своем павшем хозяине.

– Я никогда не был слугой дома Османов. – Веки Ролланда возмущенно взлетели вверх. – Впрочем, и вы тоже, ханум, предпочли австрийца осману. Это еще раз подтверждает, что чаша была полна.

– Он меня отверг.

Голос Азиадэ словно вобрал в себя весь холод обоих полюсов, и Сэм Дут вдруг вспомнил, что должен позвонить и еще, возможно, получить одну телеграмму. Он ушел, велев портье поставить на ночной столик Джона бутылку виски. Сэм был воистину умным и предусмотрительным человеком.

– Я встречал вашего отца в Берлине. Он поручил мне передать вам привет. – Джон говорил тихо, руки его потирали виски.

– Вы видели моего отца? Вы знакомы с ним?

– Конечно знакомы, и очень давно. Я видел его сначала на Баби-Саадат, у Врат Блаженства. Это произошло в пятнадцатый день Рамазана, когда Мехмет Рашид в первый раз поцеловал плащ Пророка. Как давно это было. Мы прошли через королевские врата. Впереди император в маршальском мундире, за ним – главный визирь. Мы шли в зал Священного плаща. Он был полностью обит черной тканью, на которой огромными золотыми буквами были вышиты суры Корана. Посередине стоял инкрустированный драгоценными камнями сундук, в котором лежал плащ Пророка. Однако я уже наскучил вам своими рассказами. Это все было очень давно, а вы современная женщина.