Курбан Саид – Али и Нино (страница 42)
– Я останусь здесь. Придут партизаны, и мы станем сражаться. Я не собираюсь покидать свою страну. – Я говорил тихо, словно грезил.
Ильяс-бек стоял передо мной, печально и гордо поглядывая на меня:
– Али-хан, мы проучились в одной гимназии и на больших переменах вместе дрались с русскими. Я поскакал за тобой, когда ты отправился вслед за Нахараряном, и привез Нино домой в своем седле. Мы вместе сражались у ворот Цицианашвили. Сейчас же тебе следует уйти – ради Нино, ради себя самого, ради родины, которой ты снова можешь понадобиться.
– Если ты останешься здесь, Ильяс-бек, останусь и я.
– Я остаюсь потому, что одинок, потому, что умею командовать солдатами, и потому, что у меня за спиной опыт двух военных походов. Отправляйся в Иран, Али-хан.
– Я не могу уехать ни в Иран, ни в Европу.
Я подошел к окну. На улице горели факелы, и доносилось бряцание оружия.
– Али-хан, наша республика доживает свои последние дни.
Я равнодушно кивнул. Мимо окна проходили люди с оружием в руках. В соседней комнате послышались шаги. Я обернулся. В дверях стояла Нино с заспанными глазами.
– Нино, последний поезд в Тифлис отбывает через два часа.
– Да, давай собираться, Али-хан.
– Нет, едешь ты с ребенком. Я приеду позже. Мне нужно будет задержаться здесь. Но вы должны уехать. Сейчас все иначе, чем тогда в Баку. Все изменилось, и ты не можешь остаться, Нино. У тебя теперь есть ребенок.
Я продолжал увещевать ее, а Ильяс-бек, склонив голову, стоял в углу. Нино окончательно проснулась. Она медленно подошла к окну и выглянула. Затем посмотрела на Ильяс-бека, который постарался отвести взгляд. Она вышла на середину комнаты и склонила голову набок.
– А как же Куколка? – произнесла она. – Ты, значит, точно не едешь?
– Я не могу, Нино.
– Твой прадед погиб на гянджинском мосту. Я помню это еще из экзаменов по истории.
И вдруг, опустившись на пол, Нино, словно раненый зверь в предсмертной агонии, издала протяжный крик. Глаза ее были сухими, а тело била дрожь. Она громко застонала. Ильяс-бек выбежал из комнаты.
– Я приеду, Нино, приеду, обещаю тебе. Мне нужно задержаться лишь на несколько дней.
Нино продолжала стонать. Народ на улице пел гимн гибнущей республики.
Вдруг Нино успокоилась и устремила вперед потухший взгляд. Затем поднялась. Я взял чемодан, схватил запеленатую куклу, и мы молча спустились по лестнице. Ильяс-бек ждал нас в карете. По переполненным народом улицам мы проехали к вокзалу.
– Потерпи. Спустя каких-то три или четыре дня Али-хан вернется к тебе, – сказал Ильяс-бек.
– Я знаю, – спокойно кивнула Нино. – Мы останемся в Тифлисе, а потом уедем в Париж. У нас будет домик с садом, а потом родится мальчик.
– Именно так все и будет, Нино, так и будет.
Голос звучал четко и уверенно. Она сжала мне руку и уставилась куда-то вдаль. Рельсы напоминали длинных змей, а поезд, появившийся из темноты, – зловещее чудовище. Она быстро поцеловала меня:
– Пока, Али-хан. Встретимся через три дня.
– Конечно, Нино. А потом уедем в Париж.
Она улыбнулась, посмотрев на меня мягким бархатом глаз. Я стоял на перроне, не в силах сдвинуться с места, словно меня пригвоздили к жесткому асфальту. Ильяс-бек провел ее в купе. Она выглянула в окно, испуганная, словно потерявшая дом пташка. Поезд тронулся. Нино махнула мне рукой, а Ильяс-бек спрыгнул с подножки вагона.
Мы вернулись в город, который напоминал карнавал. Крестьяне из соседних деревень приехали с пулеметами и снарядами, которые так долго прятали. С другой стороны реки, где располагался армянский квартал, послышались выстрелы. Эта территория уже была занята русскими. Кавалерия Красной армии заполонила землю, а в городе вдруг появился мужчина с косматыми бровями, орлиным носом и запавшими глазами. Это был шахзаде Мансур-мирза Каджар. Никто не знал, кто он и откуда он появился. Известно было лишь то, что происходил он из рода Каджар, а на папахе его сиял серебряный иранский лев. Как потомок Аги Мухаммеда, шахзаде взял командование на себя. Русские батальоны продвигались к Гяндже, а город наводнили беженцы из Баку. Они рассказывали о расстреле министров, аресте членов парламента, о трупах, выброшенных в Каспийское море с привязанными к ногам ядрами.
– В мечети Тезе Пир теперь клуб. Когда Мустафа Сеид пришел помолиться, русские избили его. Они связали его, сунув в рот кусок свинины. Позже ему удалось убежать в Иран, к своему дяде в Мешеде. Русские убили его отца.
Эти новости принес Арслан-ага. Он стоял передо мной, разглядывая оружие, которое я раздавал.
– Я тоже хочу воевать, Али-хан.
– Ты, перемазанный чернилами поросенок?
– Я не поросенок, Али-хан. Как и любой другой человек, я люблю свою родину. Мой отец уехал в Тифлис. Дай мне оружие.
Лицо его приняло серьезное выражение, а глаза сверкали. Я дал ему оружие и принял его в отряд, который занял позицию у моста. Улицы по ту сторону моста были уже заняты русскими. Мы двинулись в рукопашный бой. Перед глазами мелькали широкоскулые лица, блестели треугольные штыки. Меня обуяла дикая ярость.
–
Кровь смешалась с потом. Я поднял приклад и почувствовал, как плечо задела пуля. Под моим ударом раскололся череп какого-то русского солдата. Мозг брызнул наружу, смешиваясь с пылью. Я, спотыкаясь, шел на врага и краем глаза заметил, как Арслан-ага вонзает кинжал в глаз неприятеля…
Издалека послышались звонкие сигналы трубы.
Мы лежали за углом, беспорядочно обстреливая армянские дома. А ночью прокрались к мосту, где засел Ильяс-бек. Обмотанный лентами, он чистил пулеметы.
Мы вошли во двор мечети, и при свете звезд Ильяс-бек рассказал мне, как однажды в детстве он чуть не утонул, попав в водоворот в море.
Потом мы хлебали суп и ели персики. Перед нами сидел припавший к земле Арслан-ага. Ему в бою выбили зубы, и десны теперь кровоточили. Ночью он, весь трясясь от страха, подполз ко мне:
– Я боюсь, Али-хан. Я такой трус…
– Тогда оставь оружие и беги полем к реке Пула, а оттуда – в Грузию.
– Не могу. Я люблю свою родину так же, как и все вы, даже будучи трусом.
Я молчал. Начинался очередной рассвет. Вдалеке ревели пушки, а возле минарета рядом с шахзаде из царского рода Каджар стоял Ильяс-бек. В руках его был бинокль. Слышались скорбные и призывные звуки трубы, над минаретом развевался флаг, и кто-то запел песню о Туранской империи.
– Я кое-что слышал, – произнес какой-то мужчина с задумчивыми глазами и бледным, как у покойника, лицом. – В Иране появился некто по имени Реза, который ведет солдат и преследует врагов, как охотник – оленя. В Анкаре Кямал собирает армию. Мы сражаемся не зря. На помощь идут двадцать пять тысяч человек.
– Нет, – прервал его я, – не двадцать пять тысяч, а двести пятьдесят миллионов мусульман со всего мира спешат к нам на помощь. Только Аллах знает, успеют ли они подоспеть вовремя.
Я отправился к мосту, сел за пулемет, и лента заскользила между пальцами, как четки. Арслан-ага сидел рядом. Лицо его было бледным. Он улыбался. В рядах русских началось какое-то движение, и мой пулемет застрочил как сумасшедший. С той стороны раздался призыв к атаке. С армянских позиций зазвучал марш Буденного. Я посмотрел вниз и увидел сухое растрескавшееся русло реки. Русские солдаты бежали по площади, падали на землю и, прицелившись, стреляли по мосту. Я отвечал им диким огнем. Русские падали замертво, как игрушечные солдатики, но за ними появлялись и бежали к мосту новые ряды. Их были тысячи, а тонкий рев моего одинокого пулемета звучал бессильно на Гянджинском мосту.
Арслан-ага громко и жалобно, как ребенок, всхлипнул. Я взглянул на него. Он лежал на мосту, и из его раскрытого рта текла кровь. Я нажал на гашетку пулемета, пройдясь огнем пулеметной очереди по русским. Труба вновь заиграла призыв к атаке. Моя папаха улетела в реку, – может, ее сбила пуля, а может, и сдул ветер. Я рванул гимнастерку. Тело Арслан-аги лежало между мной и врагом. Значит, человек, даже будучи трусом, может погибнуть во имя родины. Трубы на том берегу заиграли отбой. Пулемет смолк. Я, взмокший от пота и голодный, сидел на мосту в ожидании смены.
И вот я сижу в тени мечети, похлебывая суп. У входа в мечеть стоит шахзаде Мансур, а Ильяс-бек склонился над картой. Через пару часов я опять буду стоять на мосту. Азербайджанская Республика доживает свои последние дни. Довольно. Я буду спать, пока труба вновь не призовет меня к реке, где мой прадед Ибрагим-хан Ширваншир отдал жизнь за свободу своего народа…